Летели звезды - в бездонную глубину ночи. И сон его был - как полет. Струнное трепетанье трав, песни сверчка… Все идет, все плывет сквозь его сердце.
* * *
Пока в правлении судили, рядили, пока ездили уговаривать деда, Сарвар жил дома.
Здесь, в кишлаке, была главная улица, ровно обставленная одинаковыми, как почтовые ящики, домами, и еще улицы, улочки, проулки и тупички, где дома были старые, слепыми глиняными стенами выставившиеся на свет. И все улочки, кривые и загнутые, имели странную особенность - петляя и блуждая по ним, Сарвар неизменно выходил к колхозному клубу. Взгляд его упирался в табличку "Библиотека открыта от семи до девяти". Выждав, пока утихнет яростный гром крови в ушах, он толкал скрипучую дверь.
Иннур сидела за столом. Она снова была иная, как и в каждый раз, что он видел ее.
Девочка, - на корточках у школьной стены, камешки прыгают в ладони, - в россыпи блескучих косичек, надменная, потаенная…
Девушка, - в весенней степи, - тюльпан ее алого платья, медовый голос, быстрый и легкий смех. Все ей было смешно тогда - и оторопелость Сарвара, и лисьи пробежки Джумы, и важничанье стариков друг перед другом; прелесть ее лица была изменчивой, как трепет бегущей воды.
Сейчас лицо ее было - как в тени, движенья скупы и четки, синий халатик напоминал о строгом круге обязанностей, воротник блистал по-медицински безупречно; тем сильнее разгорался в глазах - когда она их поднимала - темный глубинный свет…
Сарвар все знал уже: как поднимает голову - блик света пробежит по гладко зачесанным волосам. И голос - дрогнет чуть, как трава под ветром: -"Прочитал уже?"
Только мальчишкой он читал так много - вечерами, забывая об уроках, но тогда ему казались настоящими книги, где оружие сверкало, как молния, герои умирали, чтобы вновь ожить, а красота женщин, бесценная и хрупкая, была призом безоглядной храбрости. Теперь книги для него выбирала Иннур, и каждая была - как хлеб для голодного ума; время отступало, бессильное стереть хотя бы слово из написанного сотни лет назад. Плакали, смеялись, обжигали страницы; люди, о которых он читал, властно входили в его жизнь, спорили с ним, порой - высказывали его мысли. С каждой книгой казалось - уже нельзя оставаться таким, Я как вчера, и каждая словно говорила ему голосом Иннур, вечерним, приглушенным: "Видишь, я думаю о жизни так…"
В библиотеку народ не ломился толпой - страда. Иногда являлись школьники - мальчишки, всегда на бегу, с галстуками, сбившимися на плечо красным крылышком; девчонки - те стреляли в Сарвара черно взблескивающими глазенками, прыскали, зажимая друг другу рты…
Чаще - в библиотеке бывало тихо. Поскрипывала лесенка - на нее взбиралась Иннур, чтобы снять книгу с полки. В золотом косяке света танцевали пылинки. Сарвар слышал свое дыханье. И тогда, чтоб заглушить гром сердца, он говорил.
Не о себе и не о ней. О книгах. Иннур слушала, кивала гладкопричесанной головой. Мысли их были согласны.
Дома Сарвар повторял ее слова - в уме. Счастье захлестывало, как паводок. И тогда он брал дойру, щедро рассыпал ликующие дроби. На соседском дворе дети пускались в пляс… Однажды его пригласили на той. Он удивился, но пошел, и впервые услышал похвалы, лестное слово "дойрачи". Все это было лишнее - дед остался непреклонен, отара ждала нового старшего чабана.
…Они не говорили о себе. Только однажды… Свет погас в ее глазах, движения были скованны, принужденны, и он спросил о здоровье. Иннур покачала головой: пустяки.
Невыразимо прекрасна была печаль этого лица - прихмуренных, бровей, сжатого маленького рта…
Иннур сказала не ему, а в окно, полное закатного света.
- Так хотелось поскорей кончить школу! Ну, вот, работаю. Хорошо. Только дома трудно: все словно чего-то ждут от меня. А чего?
- Я уезжаю, - сказал Сарвар, неожиданно для себя. - Сменю деда. Я - чабан, путь мой пролег в степях…
- Пути у людей разные, - она взглянула прямо, осенний сумрак был в ее глазах, под взметнувшимися ресницами. - Но хорошо, когда цель пути - одна…
"Как у нас с тобой!" - почудилось Сарвару недосказанное. Кровь поднялась волной, качнула сердце, как лодку, - он стоял, оглушенный, забыв, что надо сказать что-нибудь, что пора уходить…
Синий халатик мелькал среди стеллажей. Иннур вышла, протянула черно-белую книжку - тоненькую.
- Вот… Возьми. Стихи - не один раз читать будешь. Строчку я там подчеркнула - хорошие слова…
Забыв соразмерить силу, Сарвар ударил дверью - ахнуло гулко и тряско…
Дома негнущимися пальцами листал страницы. Что она подчеркнула? Зачем? Может, узнала - чудом прозренья, - что его сердце - точно камешек у нее на ладони?
Наконец, нашлась подчеркнутая строка: "…Не могу побежденным я жить на земле!"
Почему? Зачем? Что она хотела этим сказать!?
Голова трескалась, пока он не сообразил, поостыв, - и вправду, хорошие слова…
Сарвар не мог спать. Все в нем пело и ликовало. "Не могу побежденным я жить на земле!" Он скользнул в калитку, пошел, не зная куда. Ее дом… клуб… снова ее дом. Черными дымами над пепельными дувалами клубились деревья. Звезды плыли - кораблики в море тьмы… "Не могу побежденным я жить на земле!"
Он уезжал, не думая о разлуке: Иннур была с ним. Ведь не думаешь о своем сердце, оно с тобой, - пока ты жив…
* * *
Сарвар вел отару.
Течет шумливая живая река. Сарвар на Соловом - точно дерево, уносимое ее волнами.
Нет, не то. Так было раньше. Несла и несла его река жизни, направляемая другими в нужное русло.
Теперь он сам - старший чабан. Эти шестьсот голов - его: за каждую он в ответе. Зорки должны быть его глаза.
…Черной точкой висит в синеве беркут. Поглядывай, чабан! Куррей, куррей! Затрусил куда-то по собачьим делам Корноухий - вот я тебя! Куррей, куррей! Гляди, чабан, с холма, - проплешинкой светится лощина. Тут мало травы, гони отару быстрее. А вон там кивают ветру голубые султаны шувака, зелено топорщится лекин, - пусть отара идет кучно, покружи ее на одном пятачке… Куррей, куррей!
"Нельзя работать по-старому, - думал Сарвар, покручивая камчу. - Какая погода, да как травы пойдут… Нужны запасы кормов. И продумать, где расположить их. - вблизи колодцев. Нужно, чтоб ягнята родились раньше, больше увидят зеленой травы. "Померзнут!" - словно слышал он недоверчивую воркотню деда. "Утеплю кошары! Палатки вон люди ставят - чтоб не под небом обсыхали ягнята…"- спорил в мыслях Сарвар.
И снова страгивали с места, грузом ложились на плечи заботы часа текущего: пора гнать овец на водопой, захромал белоухий ягненок… "Ловлю двух перепелов одной сетью", - думал Сарвар, тревожно и весело ему было оглядывать отару, привставая в седле.
Должно быть, запали в память дедовы рассказы про "семьдесят мастей", про редкостные шкурки, которые будто бы светились во мраке. Он смотрел - и видел другую отару, перед глазами сверкало янтарное, бирюзовое, серебряное руно, переливались диковинные узоры… Отара - сур! Отара - ширази! Отара - шамчирог! Не слыхано такого. Ничего, услышите! "Не могу побежденным я жить на земле!"
…Вечер был теплый, ветерок - точно ласка матери. Земля стлалась под ноги Солового. С вершины холма Сарвар увидел: отару нагоняет одинокий всадник.
Красный закат стоял на полукружьи неба; и глазам, утомленным его великолепьем, всадник казался безликим: черной тенью скользил он по краю земли. За хвостом коня, как бы чеканенного по меди, клубилось пыльное облако - мутило чистые краски заката.
Всадник приближался. Собаки морщили носы напружив затылки, сдержанно рычали, показывали красные десны, острый сахар зубов, привставали, - готовые ринуться, закружить, вздыбив, чужого коня, вцепиться в ненавистные сапоги…
Сарвар прикрикнул, покрутил камчу перед злыми носами. Псы, подвывая от обиды, улеглись, положив на лапы лобастые головы.
Завернув Солового, Сарвар поспешил навстречу гостю. И стал на полдороге, узнавая и не веря, что узнал. Сердце подлетело и остановилось в горле: Атамурад! Дед Иннур!
С чем он - с худою ли, с доброй вестью? Зачем он?
Горели в небе красные перья облаков… Всадник приближался в молчаньи; гневно застыло темное, красивое лицо - с крупным выгнутым носом, в серебряном чекане бороды. Осадил коня бок о бок с Соловым. Молча.
У Сарвара свело горло. Запинаясь, проговорил традиционные приветствия, - голоса своего не слышал, только трудное дыханье молчащего старика.
Наконец, тот заговорил - неторопливо, останавливаясь после каждого слова. Так мечут камни в приблудного пса, - выбирая, куда больнее ударить:
- Внучка моя, Иннур, - мишень для твоих стрел, оказывается… Не отпирайся! Об этом кричат со всех крыш! Я здесь, чтобы сказать: не для тебя она!
- Почему? - по-детски растерянно прозвучал вопрос; ненавидя себя до скрежета зубов, Сарвар задохнулся словами: - Тысячу душ отдам за нее!
И услышал смех, тихий и страшный, надменно-поучительный голос: - Пфх! Пламень молнии не греет! Горишь ты, не горишь - что нам? Весь ваш род-племя - нашему не чета… Дом - сусличья нора, только в детях нехватки нет! А мы у людей на виду. Про тои наши, про поминки наши - округа толкует. А ты? - взгляд остро, как нож, уперся в лицо Сарвара. - С пустыми руками - жених?
Сарвар не удержал в груди крика:
- Калым вам нужен, что ли?
Тот не кричал. Поджимая темные старческие губы, еще тише, обдуманней нанизывал слова: