И такая тоска, такая боль стиснула сердце - рука его дрогнула, и коротко, не к месту прорычала дойра…
- Повезло тебе, парень, - точно кот, дорвавшийся до каймака, сладко прижмурился Яхья. - Сегодня она сбросила с плеч годы, точно змея - старую кожу. Кто знает, что будет. Может, еще увидишь ее в испанском танце. Покажет свои ноги, вот так! - он махнул рукой от бедра к носкам. Сарвар, не остывший еще от игры, уколотый нежданным воспоминаньем, вздрогнул.
- Искусство, искусство! Только и слышишь! - бросил яростно. - В чем же оно - женщина показывает то, что другие прячут?
Одутловатое лицо стало алее петушьего гребня. Словно с высокой горы - на муравья, поглядел на него дутарист.
- Мальчишка, щенок трехдневный, - сказал с презрительным сожалением. - Что ты знаешь об искусстве? И - о женщине? О той, кому дана власть взять душу и встряхнуть ее так, что мир завертится перед глазами? Ты о женщинах мыслишь просто: жена варит обед и няньчит ребят. Что ты знаешь о любви, которую несут через всю жизнь, тайно и бережно?
Гнев преобразил его лицо - крыльями взметнулись вислые брови, отвердели щеки, сумрачный, вспыхнул свет в глазах. И вдруг глянула на Сарвара былая, угасшая красота…
Сарвар молчал, не оправдываясь и не вступая в спор.
"Что я знаю о любви?" - думал он горько, глядя вслед дутаристу. Тот уходил скорыми, сердитыми шагами, мешковатый, сутулый, тяжелый на ногу, в прекрасном костюме, в узких, как лодки, туфлях…
Разве дано душе - понять душу? "Ничего, никому не расскажу, пусть все - во мне, пусть источит меня: имя - есть, человека - нет… - думал Сарвар. - Нет слов, чтобы сказать - как было…"
Вот как было. Сарвар увидел: бежит тень облака по траве, гася зеленое ее сиянье, Шариками ртути катятся серые ягнята-ширази. Сверкает каждая былинка, словно обмакнули ее в хрустальную воду…
Весна. Жуют овцы. Губы их зелены.
Весна. В небе серебряная строчка - журавли.
Весна. Поет кровь, и сердце стало летящим.
Все знакомое - неузнаваемо ново. Разве сассык-курай это - курчавое желтое солнце соцветья на зеленой трубе-стебле? Вечно плачущие четки песчаной акации куям-суяк: несут теперь лиловые серьги. В сиреневом дыму цветенья жесткий кандым. Что это за праздник, эй, люди?
Весна! Просвистел крыльями, сверкнул розовым зобом чернобрюхий бульдурук - "Тчурр!" "Напиться летит, - сказал Шоди-ата. - Пора и нам…"
Холмы прилегли, горбатые, как верблюды. Пыльным облаком в низину рушилась отара. Стоя у суженного горла тропы, дед осаживал, успокаивал ревущих овец, пускал цепочкой, чтоб не лезли ошалело к воде. Хватал за густую шерсть, отталкивал буйных, оберегал слабых.
Сарвар вел верблюда. Над плечом у него покачивалась брезгливая оттопыренная верблюжья губа. Скрипел блок, по нему на канате вытягивался из колодца ковги - кожаный пятиведерный бурдюк. Его подхватывал Джума, - твердели сизые, обветренные щеки; хэкнув натужно, выпрастывал в лоток. В падающем столбе воды вспыхивали и гасли иглы света…
И снова с древней важностью, покачивая гнущейся шеей, шагал до колодца верблюд. Вниз, на сорокаметровую глубину колодца, шурша, полз ковги. Поскрипывал блок.
Ягнята, напившись, потягивались, напрягая спинки. Играли - бегали, неумело расставляя ноги, стукали друг друга крутыми лбами. Не прерывалась топотня их крепких копытцев. Овцы блеяли, тянули морды к лотку.
И так - час за часом: поскрипывает деревянный блок, мельтешат овечьи спины, неслышное кипенье пыли окружает колодец.
Края папахи у Сарвара были мокрые от пота; вытирая лоб рукавом, он сказал сердито:
- Взад-вперед, взад-вперед, точно маятник у ходиков! И ковги этот словно чугуном налит! Давно пора и у нас завести водоподъемники. Насос с мотором - "Эл-100"! Я видел: чабан запускает двигатель, на ворчанье мотора живо сбегаются овцы - привыкли…
- Дедушка ваш осторожен, - ухмыльнулся Джума. - Боится напугать новшеством ягняток, ребяток своих. Да и председатель… Он особого подхода требует! Вот, если сбудутся наши пожелания, попробую сам с ним столковаться…
- Что? Или уходить задумал? Разве все секреты разузнал уже? - засмеялся Сарвар, - Смотри, не прогадай!
- Ничего. Справлюсь. Своя рука своего не обронит, - острым, как взмах ножа, был взгляд этого человека, и Сарвар вдруг понял, что совсем не знает, каков он, Джума, хоть и немало они отшагали по скотоперегонным дорогам, плечо рядом с плечом. "О чем его мысли?" - подумал и тотчас забыл о Джуме. Рваногубый пес Каплан вскинулся, зашелся лаем: всадники вынырнули из-за холма.
Первый сидел грузно. Сверкнуло серебро бороды. Второй… Вторым была девушка. Иннур…
Сарвар узнал ее - и время остановило бег. Как во сне, как сквозь две шапки, пробился к слуху его удивительный голос:
- Книги вам привезли…
И ответ Джумы - с непонятным, беспричинным смешком:
- Автолавка бы лучше приехала!
И степенное возраженье деда:
- Не скажи! Книга - точно знающий друг… Дню - заботы, ночи - раздумья!
Сарвар перебирал, рассматривал книги. Уши у него пылали, словно облитые кипятком. И не глядя, он видел блеск и черноту волос ее, гладко зачесанных, напоминающих о темном глянце ласточкина крыла. "Счастлив камень, на который ступила ее нога", - кружились смятенные мысли. Где-то в другом мире звучал будничный голос старика, приехавшего с ней:
- Вот и я за внучкой. Книгоноша, хэ! Ни девушку, ни деньги не оставляй без присмотра…
…Иннур была рядом. Вольно и гибко двигалась она, перекладывая книги, и медовый ее смех тек в уши:
- Эй, чабан! Дождем ты умыт, ветром причесан…
Это был непостижимо длинный и полный удивительных событий день. Гостей позвали к чабанскому казану. Иннур ломала лепешку узкими пальцами, поглядывала из-под косо взлетающих бровей…
Старики, отобедав, повели степенный разговор. Сарвар взглядывал на гостя - и холод сбегал по спине: ее ведь дедушка!
Старик был величав; седые волнистые усы сливались с бородой, морщины только подчеркивали красоту тяжелого, крупного лица. Как положено, в разговорах осуждал он нынешнюю молодежь, скорую на слово, поспешную в делах, неосмотрительную: молодое вино бродит, молодой конь копытами бьет…
Шоди-ата улыбался вежливо, поглаживая реденькие усы:
- Стариковской силой не сдвинуть гору; все, что знал я, передал молодым.
- Знание не весь еще человек. Вы у нас известный каракульчи, рука у вас легкая, - Атамурад протянул раскрытую ладонь, словно на подносе подал лестные слова. Шоди-ата рядом с ним (жесткий обрез щек, дергливая бороденка) - казался вдруг постаревшим мальчишкой.
И камни мягчит лесть, - старый чабан распрямил плечи, поднял подбородок:
- А что? Плохи разве овцы мои? Выпасаю на участках, известных мне одному…
Оглядевшись сторожко, как маленький ястребок, он нырнул в гущу овец. Вышел, подталкивая коленом в курдюк, подогнал барана:
- Поглядите, почтеннейший…
Баран был горбонос, словно сайгак, с длинной, точно из дерева точеной мордой; уши прятались в завитке четырехоборотных рогов, в шерсти его рука тонула почти до локтя.
Гость, заглянув в янтарные выпуклые глаза барана, умело похвалил. Щрди-ата засветился, будто его зажгли, как лампу:
- Ох-хо, каракуль… Всякий скот дает пользу человеку, но в каракуле - красота, радующая душу. Тридцать две топки я в жизни разжег, семьдесят мастей каракуля различаю!
И, закинув голову, полузакрыв глаза, - так поют длинные и полные страсти песни, - начал припоминать:
- Араби - цвет сажи. Османы булут - цвет неба в облаках. Нукран-пулат - это как вороненая сталь с серебром. И еще шамчирог, что значит "светильник", - этот словно вспыхивает, когда расправляешь его на руке. А ширази? Как описать ширази, цвета дыма, но сверкающий, словно ртуть? Еще бывает камбар, желтый, как осенний лист, или такого цвета, словно кожица спелого ореха. А сур? Это когда у ягненка на темном волосе рыжий или серый кончик. Или гулигаз - когда белый кончик на коричневом. Однажды я видел шкурку гулигаз - розовую, как цветы юлгуна! И еще случалось: ягненок рождался белый, словно вылепленный из снега…
Джума сказал, кашлянув почтительно:
- Людям все мало! В Сурхандарье, я читал, выводят новые сорта каракуля: "серебряный", "янтарный", "бриллиантовый", "червонный"…
- Взглянуть бы на чудесные его шкурки! - покачал головой Шоди-ата. Атамурад сплюнул пренебрежительно:
- Э! Зряшное дело! Из таких шкурок - слишком редкостных - не соберешь лот! Главное в каракуле - не цвет, а завиток! Больше ценится такой, где валик завитка делает полный круг; хуже, когда он идет гривками, еще хуже - горошком. Шкурка не должна быть тусклой, словно пыльной, и не надо ей сверкать, как темная бутылка, у нее свой блеск… Каракуль должен быть "антика" - дивный, шелковистый рисунчатый, как узор ветра на пустынном бархане…
У Шоди-ата глаза мигали растерянно: старик не знал, что такое "лот". Сарвар понял это. Ему, молодому, спрашивать было не зазорно. Он спросил. Блеснули надменные зрачки Атамурада:
- Вы слышали, что я был представителем нашей области на международном аукционе в Ленинграде?
Еще бы не слышать! Все кивнули.
- Там было двести купцов из двадцати четырех стран! - Атамурад замолчал и поглядел на слушателей так, как будто сидел на крыше, а они проходили внизу. - Аукцион - это ведь не кишлачный базар, где два часа торгуют один арбуз. Там продается сразу "лот" - целая партия шкурок, подобранных одна в одну по цвету, размеру и качеству. И зачем им, заграничным, наш гулигаз? Там каракуль красят. Будет в моде зеленый - сделают зеленый, зеленее травы, розовый - так розовый, синий - так синий…