…Так-так-так! Это первые капли дождя. Они тяжелы, как стеклянные бусы. Их нанизывают, сгибаясь, упругие стебли трав, их звонко отбивают ладони листьев. И вот уже звучит серебряная песня ливня, вся степь гремит, как оркестр, и гром бьет в гулкую дойру неба!
…Така-така-так! Скорее, скорее! Бешеный улак, жгучий азарт старинной, лихой игры-козлодранья. Ветер отстал, задохнулся в пыли. Бел оскал зубов, мокры бока коней. Скорее, скорее! Свист нагаек, дробь копыт, дрожь земли…
Все оборвалось. Чуть движутся пальцы дойриста, рождая легчайшие звуки, - то ли ручей разговаривает со своими камешками, то ли девочки, собравшись в кружок, тихо смеются.
…Вот так и она смеялась - Иннур.
В то лето Сарвар ходил за отцом неотступно: - Отпусти! В степь! К деду!
И добился своего.
…Зной. Недвижим воздух. Только ход отары чуть всколыхнул его: "Кур! Кур-рей!"
Трава как раскаленная проволока. На ветке джингиля замерла, застыла синегорлая ящерка… "Кур! Кур!"
Семенят ягнята, потряхивая свислыми ушками. Матки поглядывают на них - беспокойно, родительским взором. Важно ступает козел, вожак стада, и каждый его шаг отмечен звяканьем колокольца на косматой шее. "Кур! Кур-рей!"
Горечь полыни принес ветер. На пригорке воздух плавится и струится, словно сахар в горячей воде. Коршун повис меж землею и небом, высматривает: отара? Или тень облака скользит по степи?
Напрасно он кружит: в отаре Шоди-ата нет больных и припавших на ногу овец, и не мечутся, жалобно стеная, матки, потерявшие ягнят.
"Кур! Кур-рей!" - голос деда летит над степью. И коршун, взмахнув крылами, черной точкой тает в синев?.
В руке деда неизменный таяк, высокий посох из железного дерева-ургая, с загнутым концом, со следами собачьих зубов. "Шагай, шагай, клюка - чабанская нога!" - Шоди-ата легко перекидывает таяк обочь себя. Папаха его, премия колхоза, сшита из лучшего в мире каракуля "сур" - солнце зажигает в нем золотистые искры.
Прищуренный глаз деда лукав: "Эй, чабанский внук, не изжарился еще на степном солнышке?" Сарвар криво и трудно улыбается в ответ: губы его запеклись.
Дед словно не чувствует зноя. Второй чабан, Джума, припрыгивая, едва поспевает за ним.
- У пастуха - четыре глаза! - поучает дед. - Вон, гляди, матка с ягненком забирают левее, чем нужно. Эй, Чернолобый!
Пес, ростом с теленка, бросается вскачь…
…Можно сесть на коня. Вот он, мальчишья бессонница, соловый, цвета топленого молока, с белесоватой гривой и длинным белым хвостом. Ноги в полбабки тоже белые, на лбу проточина - Сарваров конь.
Но дед не велел приучаться - ездить за отарой на коне. Чабану советник - его посох, таяк.
Сарвар зевает украдкой, в рукав. Встали рано. Лежа на боку, стада не выпасешь.
Дед не из тех, кто нежит внучат. Казан чистить, воду доставать из колодца - все Сарвар. "Языком - птицу поймал, а руки не дотянулись", - ворчит дед.
Все нипочем Сарвару. Главное - степь. Чуль. И он - в степи…
Как-то случилось: дед послал его в кишлак, за мукой, за сахаром, за новостями.
Соловый шагал, взмахивая тяжелым хвостом, и мускулы его под глянцевой шкурой катились, как волны. Сарвар все глядел и глядел на коня.
Вот Соловый выставил уши вперед - стаканчиками скосил глаз. Подергивая кожей, со спины согнал овода. Всхрапнул, испугавшись чертиком взвившейся саранчи…
"Сын ветра! - думал Сарвар. - Как в дастанах поют: медноногий, с шеей тонкой, как у дутара. Скажешь "Чу!"- через гору перелетит", - и, пуская Солового рысью, захлебывался ветром и счастьем.
Кишлачные мальчишки сидели на глиняных дувалах, упираясь пятками в знакомые выбоины, - у каждого излюбленная, своя; головы их, как на ниточках привязанные, поворачивались за всадником вслед: что скажешь, взрослый, чабан! Не то что они тут, у материнского очага…
Сарвар, не спешиваясь, заводил разговоры, поигрывал камчой.
- Какая тут жара? Вот у нас, в чули, жара!
Возле школы, в узкой полоске тени, девочки играли в камешки. Сарвар в облаке пыли промчался мимо, круто повернул, осадил коня, шумно выдохнув "Турр!" А эти девчонки словно не видели, не слышали, играют себе. Золотые, что ли, камешки у них?
- Эй, вы! - закричал Сарвар. - Глядите, какие кони у нас в степи!
Они заоглядывались. Уставились на Сарвара. И одна сказала тихонько - остальные тотчас захихикали:
- Конь-то красивый, да всадник спесивый…
Озлясь, он бросил коня прямо на них.
- Чу, мой Соловый! Чу!
Девчонки с визгом брызнули врассыпную. Но та осталась - вжималась в стену, прямо под храпящей мордой вздыбленного коня, щеки ее были в цвет стены, а девчонка все еще подбрасывала свои камешки!
- Эй, упрямая! - крикнул он, отступая. - Взгляни хоть!
Она взглянула: белый, горячий день стоял над миром, но Сарвара овеяло тьмой и холодом ночи.
Он узнал девочку - Иннур, дочь Салима-ака. Но она ли это?
- Не смотри, глаза скосишь! - сказала и пошла вдоль стены, мягко ступая босыми ногами, продолжая игру, - подбрасывала и ловила разноцветные галечки. И ему вдруг показалось, что не камешек, а его сердце прыгает в узкой розовой ладони…
- Где ты был до сих пор? - .вспугнул память тихий, шелком прошелестевший голос. - Где ты был, чабаненок?
Коротко охнув, замолкла дойра. И Сарвар молчал стесненно, отводя глаза…
- Это я его разыскал, дорогая ханум! - присунулся поближе Яхья. - В глуши, в степи! Какие там ценители? Лишь бы дубасил дойру покрепче. А пока дивиться некому, и дива нет, говорят…
Губы его, толстые, извилисто шевелились, словно пиявки, - мутная волна подступила к сердцу Сарвара…
И - голос Нодиры, резкий, словно клекот орла:
- Э, Яхья! А ведь вспотеешь от счастья, когда услышишь от этих плохих ценителей "Дост!"
…Шла репетиция, танец сменялся танцем. Сарвар, бездумно, четко держал усу ль, привычные руки двигались, не сбиваясь с ритма. Но все вокруг было как сквозь пыльное стекло - угрюмо сосредоточенные лица музыкантов, движущаяся фигура в синем, суета за кулисами…
- Вот и все, - Яхья опустил на плечо ему тяжелую руку. - На сегодня - конец. Эй, очнись, парень! Что, присох уже?
- Присох? - пробормотал Сарвар. - О чем вы это?
Яхья, переломив бровь, округлил рот сердечком, - Сарвар усмехнулся, узнав "самое" в наглой и выразительной маске.
- Для меня - не женщина она! - бросил, отворачиваясь.
- Глядите, кошка отказалась от рыбы, - смеялся Яхья, но глаза его, припухшие, нечистые, не смеялись. На обрюзглое лицо легли тени. Надевая чехол на дутар, он сказал тихо, словно самому себе:
- Всех нас опалил этот огонь, паренек.
Отвечать не хотелось, Сарвар убыстрил шаги. Он шел по длинным коридорам, ловя ухом обрывки непонятных разговоров:
- Что - парча? На всех дуньках парча!
- Не то, чтоб потеряла голос, но спелась…
- Поклонников - мешок…
На Сарвара оглядывались, пробегая. Стреляли взгляды. Жег шепот:
- Ну, этот в гору пойдет…
- Угодил…
- Все они хороши, пока со свежего воздуха…
Он толкнул коленом тяжелую, с длинной фигурной ручкой, дверь. И снова, как в первый день - город оглушил, ослепил.
…Они ехали с вокзала в такси. Меж горами зданий вскипали зеленой пеной сады. На площадях белыми столбами вставали и рушились фонтаны. Кострами пылали цветочные клумбы.
Вечером Сарвар вышел один. Горели огни - голубые, как луна, розоватые, желтые. Огней было слишком много, их сверканье затмевало звезды. Люди сновали взад-вперед, муравьиное их мельтешенье казалось бессмысленным и бесконечным. Закружилась голова, и Сарвару почудилось, что высокие дома склоняются, готовые рухнуть ему на темя…
На другой день Яхья, важно и снисходительно, привел его в огромный дом: в переходах, коридорах, тупичках можно было заблудиться, и за всеми дверьми, в комнатках, бесчисленных, как соты, стрекотали дутары, тосковали наи, сурнаи и кошнаи, слышался топот и тяжелое дыханье танцующих, певцы с упорством сумасшедших тянули бессмысленные звуки.
Сарвар приглядывался к этой жизни - и не одобрял ее. Трепетная серьезность, с какой относились здесь к звуку, движенью, жесту, смешила его. Танец, музыку они называли работой…
Гам, где он родился и вырос, жизнь была труднее и проще. Люди работали, тяжко напрягаясь; труд приносил плоды. Радость завершенных дел выплескивалась на празднике - поднимала с места неугомонных танцоров, дрожала в голосах певцов… Были песни и для горя - рвущие грудь, и для долгого пути, и песни, помогающие в работе четким и мерным своим звучаньем.
Здесь были песни вместо работы. Ум, сила, энергия людей, окружавших теперь Сарвара, тратились на нечто неуловимое, неосязаемое. Словно не сознавая этого, они были веселы и довольны; иногда озабочены, порою горько обижены. "Так дети сердятся и радуются в игре", - думал Сарвар. С ним заговаривали приветливо и небрежно, все эти парни в костюмах, сидевших на них, как своя кожа; девушки с чересчур громкими голосами, - тонкие их синичьи ножки, видные из-под куцых платьев, внушали ему брезгливую жалость; красота их, заботливо подчеркнутая, казалась картинной, неживой…
Дразнящая новизна первых дней отодвинула было тоску, и потом он ждал Нодиру.
Ну, вот, дождался.
…Нодира! Матовый блеск жемчуга на богатом уборе затмевало ослепительное, запрокинутое ее лицо, - цветная обложка журнала была самой большой и нарядной в их школьном монтаже к восьмому марта; имя ее было, как имена красавиц из дастанов, таинственно-манящим; слава ее шагала уверенно по дорогам мира. Сарвару казалось: пребывать хотя бы вблизи такой женщины - праздник, увидеть ее - значит забыть все на свете, что не есть она…