- У тебя красивые ноги, - сказал Фрид. - Они устали. Я это где-то читал. Такое пишут на пальцах. С каких пор ты полюбил лошадей? Ты ведь ничего об этом не знаешь. Самое трудное, между прочим, рысь и шаг. Согласно твоему национальному характеру ты должен любить галоп. Это просто, как в кадиллаке. Сел и поехал. И вообще прекрати свои антисемитские выходки.
- У меня нет автомобиля.
Фрид следил за движениями пальцев Грабора.
- Ты знаешь, что твоего приятеля остановили за пьянство второй раз? Его лишили прав. Теперь навсегда лишили.
- Какого еще приятеля?
- Ты знаешь какого. Вы в своем магазине все знаете. Вы не знаете, что он после этого сделал. Такую хрень только ты мог посоветовать.
- Кто же еще… - Граб удивился, но продолжал свое рукоделие.
- Ему кто-то сказал, что первую неделю документация хранится в суде и в компьютер не заносится. Он пошел и поджег судебное здание… У него такой же, как у тебя, отвратительный характер. Все бы сошло с рук, если бы не бахвалился на работе. Вы, кацапы, хвастливые людишки, а здесь любят закон. Теперь живет на Украине, под чужой фамилией. Что мне делать с вами?
Клубок закончился, наружу выполз кончик красного нешерстяного волокна.
- Фрид, ты совсем распустился.
Грабор положил нитки себе в карман и вернул смотку Володе.
- Когда вставишь зубы?
ФРАГМЕНТ 10
Девицы стали появляться под надтреснутые фрагменты Пиаф и Каас. Красивые, как стога в тумане; от них веяло родным, свободным, хотелось отвести глаза… Наше будущее в капюшонах и шляпках. Разного роста, телосложения, цвета и расклада волос: они появлялись по одной, не давая возможности перемешать их в мозгу в кашу из напудренных грудей и ляжек. Они проходили по сцене насколько возможно царственно, поворачивались спиной… Белье было обыкновенным: что-то удалось арендовать, часть дала Берта, многие пришли со своим. Было несколько профессиональных выходов.
- Вот эту тварь они называют Мерлин Монро, - комментировал Фрид происходящее. - Снималась в рекламе на русском телевидении.
- Во, смотри какая. Малолетка? Любишь малолеток?
- Я не Гулливер.
- А я Гулливер.
- А что у тебя с этой бандершей. Любовь? Имей в виду, у нее трое детей.
Хивук шнырял, привставал на колено, щелкал затворами. Грабор увидел внизу у стойки его подругу Мишел, она о чем-то спорила с Бертой.
Когда он спустился, Мишел уже была на сцене, по публике прошел гул растягивающегося аккордеона. Двигалась Мишел стремительно, грациозно, в султане из крашеных страусовых перьев, в прозрачной накидке, украшенной кусочками меха и кружевами. Доминиканка, мулатка, шоколад со сливками: она оказалась примой этого вечера. В завершение номера она сдернула свой плащ и, размотав его у себя над головой, бросила его в зал. Потом так же легко расстегнула бюстгальтер и вывалила наружу грудь, едва прикрывая соски скрещенными руками. Оттянула бикини и потрясла перед публикой небольшого размера мужском членом: вполне нормальным детородным органом. Через секунду ее, басовито хохочущую, утащили со сцены два гаврилы. Народ аплодировал, усиливая и усмиряя аплодисменты в разных местах зала.
ФРАГМЕНТ 11
- Нас запретят к чертовой матери, - Берта раскраснелась, поникла, только пальцы разминали тоненькую самокрутку с привычным спокойствием. - Женские болезни надо лечить электричеством.
Грабор поцеловал ее в щеку.
- Будь снисходительней. Ей недавно сделали грудь. Хочется покрасоваться. У тебя замечательное платье.
- Ты стал подозрительно вежливым.
К ним подошел подросток с подносом презервативов. Какое-то гейское общество проявляло благотворительность. Грабор взял несколько штук, поблагодарил, коротко поклонившись.
- Я стал вежливым и гигиеничным. Соблюдаю элементарные нормы.
Откуда-то сзади к подносу протолкался молодой человек, зачерпнул целую горсть. Берта оживилась:
- Какой мальчик, какой хороший мальчик.
Грабор человечно проводил взглядом ее обнаженную спину. Знакомство с Бертой он ценил, их отношения возвращали его к здравомыслию и цинизму. Порыскал глазами, но никого не нашел. Музыка не побуждала к ритмическим движениям, публика навалилась на бар, кто-то проецировал на экран с желтыми разводами абстрактные изображения. Он опять поднялся наверх, столкнулся с Мишел в проходе. Она оказалась удивительно приветливой, хотя они никогда не дружили. Вдруг обняла:
- Как я тебе?
- Мадам Бовари!
Домой возвращались с Фридом, он остался недоволен потому, что "нет любви на свете". Он рассказывал:
- Еду с пляжа, родной город-Москва, а я в шортах. Мы купались, катались… Я башляю, а меня не пускают на стриптиз. Говорят: какие красивые у вас ноги, сейчас все женщины на вас бросятся, вот ноги дак ноги, как тебе удалось такие отрастить? У них там все не как у людей.
- Нужно прилично выглядеть в неприличном месте.
- Философия! Это тебе не кабаре, не французский театр. Это балаган, шапито с повидлом! Не пускают и все. Где я возьму костюм-тройку? Я давал деньги. Не берут. Или я мало давал? И что ты думаешь? Я обматываю ноги полотенцем, похлопываю мальчикам по щекам…
ФРАГМЕНТ 12
Грабор прокрутил пленку: на автоответчике оказалось несколько сообщений от Лизонькиной подруги, та утверждала, что Толстая вылетела в Нью-Йорк. Он не придал этому значения, пощелкал определителем - минут десять звонил какой-то Аль Мамед, местный телефонный номер. Пока Грабор кипятил чайник, араб позвонил опять.
- Желаю ли я говорить с Лизой? - Грабор помолчал, враждебно цокая языком. - Ну, что?
- Если вы не в состоянии, она может остановиться у меня, - человек на линии выражал что-то глубоко дружелюбное. - Что? Я знаю ваш адрес.
После хлопотливой паузы в трубке появилась Толстяк:
- Грабор, мальчик… Я заняла денег…
- Хочешь со мной поделиться?
Через двадцать минут к дому подъехала темно-синяя "Тойота Королла", 97-го года, в хорошем состоянии. Мамед выскочил из автомобиля открыть Лизоньке дверь. Та сидела на переднем сиденье, успела вылезти сама. Раскрашенная и отлакированная, словно только что из парикмахерской, она была в ночной рубашке с оборочками. Ее вечный кожаный пиджак висел на руке, в другой она сжимала открытую литровку "Хеннесси" и потертую дамскую сумочку. Аль Мамед вертихвостил и вежливичал. Он вынул багаж, поставил его около автомобиля.
- Это твой друг? - он попросил Лизоньку, чтобы его представили.
Грабор недоверчиво потрогал его влажную руку.
- Это таксист, - Лизонька качалась между ними в стихийном танце. - В гостиницах нет свободных мест.
Грабор поднял сумки и оставил их у двери со стороны лестницы. Лизонька поднималась следом, запнулась о них, потом ногами перевалила их через порог.
- Когда ты так быстро живешь, скорость тебя сплющивает, - сказала она. - Надо это преодолеть, и потом можно опять разгоняться. (Степень ее опьянения еще не была ярко выражена.) Представляешь, три девки, и все полетели в Нью-Йорк на блядки; все после набора высоты достали по одинаковой фляжке коньяка. Как по команде. Именно поэтому скорость света конечна.
Она расстегнула сумку, принесла из спальни плечики, чтобы развешать одежду. Грабор, выпучив глаза, курил у окна в большой комнате. Когда она ушла в ванную, достал ее барахло из шкафа и переложил вместе с плечиками обратно в сумку.
- Все это только на природном уровне. А вообще это плоская одномерная цифра, земля, амеба. Ты меня слушаешь? Все замыкается. От одного состояния бесконечности до другого состояния… Ммм…
- Бесконечности?
- От начального до последнего. Я была у Эрика. Знаешь Эрика? У него жена стерва. Выгнала меня. Твои соседи внизу… Она беременная… Эта грань перекрещивается, если бесконечность петля. Я только сейчас поняла.
Лиза была увлечена новой картиной мироздания. Ей одновременно хотелось объяснить и эту картину, и историю собственного прилета, и все.
Грабор прошел в ванную, сгреб ее щетки и кремы обратно в несессер и аккуратно положил содержимое в мусорное ведро. Лизонька достала щетку и начала чистить зубы.
- Пэгги, которая черненькая, три раза ходила в сортир переодеваться. Полностью, до лифчиков. Самолет аплодировал. Я не могла поступить иначе. Наташка же меня понимает. И ты должен понять. Ты что, дурак, Грабор? Обязательно должен понять.
Она ходила по комнате с зубной щеткой во рту, изъясняясь сквозь пену. Хихикала, заскакивала обратно в ванную и тут же возвращалась обратно с зубной щеткой в зубах:
- Где ты был? Ты меня еще любишь?
- Ездил на стриптиз, - сказал Грабор. - У меня роман с гермафродитом. Красиво двигается.
- Я тоже танцевала когда-то. Смотри, какая хорошенькая.
Лизонька вынула из сумки белую футболку с приклеенным портретом на целлофане - она в своей недавней молодости. Подписано было "Пиво бархатное, пенное".
- Это тебе. Это тоже, - она вынула набор кофейных чашек. Потом что-то, завернутое в серую бумагу. - Накатим за встречу?
- Я еще не понял смысла жизни, - Грабор почувствовал, что начал привыкать к ее вторжению. - Я не понял смысла жизни. У меня поэтому сухой закон.
- Сегодня необычный день, Грабор. Сегодня особенный день. Не знаю, где ты болтался.