Но только он сделал по ельнику несколько шагов, продрался, выглянул - тут и замер на месте и чуть не вскрикнул от испуга: перед ним была широкая поляна, сплошь покрытая громадными подосиновиками. Ни травы, ни земли не было видно, лишь по краям кое-где кусты папоротника. Грибы стояли плотно, шляпка к шляпке, даже перекрывая друг друга, все почти одинаковые: каждая шляпка, рыжая и толстая, диаметром с суповую тарелку. "Куда ж столько? Зачем? - в смятении соображал Георгий Владимирович. - Я столько не унесу… Да они, наверное, все перестарые", - пытался он себя успокоить. Он присел и, замирая от страха, стал срезать один крайний. Нож заскрипел в плотной мякоти. Ножка была у корня такая толстая, что Георгий Владимирович пилил её, пилил. Наконец осторожно перевернул гриб. Он увидел чистый срез, жёлтый, который у него на глазах начал медленно сереть.
Позади, в еловой ко́рбе, послышался громкий треск: кто-то шёл, приближался сюда уверенно - сквозь чащу прямо сюда. "Кто это?" - Георгий Владимирович поднялся со своим рюкзаком, с ножом и корзинкой в руке. Вышел какой-то мужик, оглядел его равнодушно, на рыжую страшную поляну даже не посмотрел.
- А, дядя! По гу́бы? В сук ли втете́рил? - спросил мужик. За спиной у него висела двустволка.
- Втетерил?.. Кто - дядя?.. - отозвался ему Георгий Владимирович, совсем растерянный.
- По губы, говорю. Вось вешкаре́й-от тут нарежешь. Они но́неч гора́з ро́дны. Прям крась-красе́ют… А ты чего бруси́шь-то? Ты - дядя. Ты дальнени́н что ль?.. Или ты не дядя? - Мужик вдруг всмотрелся в него очень серьёзно.
"Странно, - подумал Георгий Владимирович. - Кто это?" Он стоял в тени и поёживался от холода.
- Во жу́ня-то. Иль окляче́л? Ты здале́, я говорю?.. А ты старуху-вошкари́цу тут не видел? В кро́паной жпо́дке?..
- Была старушка, - согласился Георгий Владимирович. - Там… - Он махнул рукой неопределённо в сторону болота.
- Была? Кай нож, кай усо́в! Чо ж она пошла на коржа́ву? Всу́зель рвать? Клу́сно мне что-то…
"Это брат её!.. - ахнул про себя Георгий Владимирович и попятился. - Вот кто это! Брат, которого затянуло в трясину. Они по-местному называют "жа́бье".
Теперь казалось, что он с самого начала чувствовал в нём что-то неестественное. Он вгляделся: одежда грязная, на сапогах что-то вроде засохшей тины… А ружьё-то!.. на стволах тоже будто ошмётья тины висят! "Чего он пялится на меня? Нельзя допускать страха! - рассердился Георгий Владимирович. - Буду на него тоже пялиться!"
- Ты-то сам как? В сук втете́рил или не в сук? - спросил он угрюмо. - Ружьё-то у тебя в тине, дядя!
- Я не в сук?! - поразился мужик. - Ах ты!.. Жёлви те в рот! Я те вы́няю краску с лица! Будь хошь нет! Я те дам язви́ну!.. У тебя кле́пик - не зуб ли? - спросил мужик подозрительно.
- Как - зуб? - Георгий Владимирович перевёл взгляд на свой раскрытый перочинный нож, которым только что срезал гриб.
- Быть говорить! Чо ты мне ва́дишь, закомы́ха, чо ты коляду́ томи́шь? Зубы позеленеют тебя слушать. Дво́чишь мне бу́хтины-от твои, дёдер тя возьми! Ты не ве́ньгай, ты говори, койды́ старуха пографи́ла. Или ты изуро́чил её? Ты - волха́т?
Георгий Владимирович смотрел на него твёрдо, из последних сил.
- Если ты так, - произнёс он медленно, - тогда вперёд скажи, меня-то кто изуро́чил? Не ты ли?
- Тебя?! - снова поразился мужик. - Эка вто́ра!.. - Он прищурился, как будто обдумывал внезапную мысль. - Чтоб тя и́зняло! Так ты не вы́рей, ты - волк! То-то ты всё гу́мнишь, теперь я ке́хтаю. А то и зуб твой… Кольта́тки ты съел её, воевода га́личья! - Мужик покачал головой сам себе утвердительно и стал снимать двустволку с плеча.
Георгий Владимирович попятился.
- Кого? - выкрикнул он хрипло.
- Старуху, - спокойно сказал мужик. - Съел? Так я тебя решу званья! - Он поднял стволы. - Съешь волк пса - так и вы́галкнешь. Был ты волк, а станешь касть волчья…
Георгий Владимирович присел и рванулся в сторону, под ёлку. Громыхнул выстрел - сразу из двух стволов. Сердце встало у него в горле, он свалился на бок и больше ничего не помнил…
Потом, спустя какое-то время, он лежал весь в крови и ощупывал себя. "Как странно, - думал он, - что ничего не болит. Я живой?" Но он продолжал лежать, ещё никак не веря. "А где мужик?" Тот, видимо, ушёл, посчитав Георгия Владимировича мёртвым.
Рука была в липкой крови. Он приблизил её к глазам… понюхал… - Конечно, это была не кровь, а клюквенный сок: заряд дроби вошёл сбоку в рюкзак с клюквой у него на спине. С близкого расстояния дробь не разлетелась, и ни одна дробина даже не поцарапала ему кожи. А мужик ушёл…
Георгий Владимирович сел и осмотрел рюкзак. Развязал его. - "Обидно!" - сказал он. В термосе болталась куча осколков: дробь прошла сквозь металлический футляр и разнесла колбу…
И ещё пропал перочинный нож. Наверное, мужик забрал его как трофейный зуб оборотня.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Эта история, много лет назад поведанная мне Георгием Владимировичем, беспокоила меня. Хотелось записать её в виде рассказа, но какая-то присутствующая в ней неуловимая странность мешала мне, словно соринка в глазу. Георгия Владимировича уже не было в живых, чтобы объяснить и убрать это раздражение, да я, пожалуй, и не сформулировал бы вопроса. Я пребывал в состоянии, которое призраки этой истории обозначили бы словом "надвоясях". Но дело в том, что они-то как раз и не могли так выразиться, ибо нежить может отнюдь не всё, что может живой человек. Так её, значит, и опознать можно по этим ограничениям, то есть по этой скованности, искусственности, будь то в поведении или в речи.
Недавно мне в руки попало одно издание, и, рассматривая его, перелистывая и думая о другом, я внезапно всё понял. Всё встало на свои места. Это был "Словарь русских народных говоров", который выпускается Институтом русского языка с 1965 года и к настоящему времени достиг только середины буквы П (двадцать восьмой том). Тогда я взял последний том на К и посмотрел… Так и есть: он вышел в 79-м, то есть именно в том году, когда случилась эта история. Вот, значит, в чём фокус: просто слов дальше чем на К в то время ещё не… как бы это сказать? - ну, не существовало, что ли, в некотором смысле!
И тогда я сел и уже без малейшего затруднения, наоборот: с замечательным облегчением - быстро написал этот рассказ.
Silentium
Эконом велел заквасить капусту. Мишка с Федькой поехали, нагрузили воз, да на обратной дороге сломали ось. Телега присела на задок, кочаны посыпались. Они стали, ругаясь, снимать остальное. Хватились - топора нет, поправить ось нечем.
- Просвирник давеча брал топор.
- Так чего ж ты не напомнил?
- Сам позабыл.
- Ах ты, Господи, вот искушение!
Шли мимо бабы-молодухи с базара.
- Бабоньки, у вас топорика нет, часом?
- Ха-ха-ха! Нет топорика, а вот есть пива ведро.
- Не тяжело нести? Могём полегчить.
- А мы налегке.
- Ну так потяжелить?
- Ха-ха-ха! на хера ты годишься! Стриженый, поди?
- А хоть бы и стриженый! Ты вперёд погляди, а после посмеёмся.
- А не прокис грешить-то, олух капустный?
Федька ещё что-то едрёней сшутил, бабы вовсе развеселились и присели на земляничный пригорок. Пошла гулянка.
Потом с опушки показался странник.
Мишка, хоть и выпил пива много, а про дело не забыл.
- Эй, человек божий, есть топор?
Странник остановился возле телеги. Тускло, скромно он взглянул на баб с чернецами.
- Топор, - сказал он.
Мишка не понял.
- Ось, вишь, сломалась, надо новую.
- Новую.
- Ну так я и говорю: топор у тебя есть?
- Есть.
- Давай.
- Давай, - сказал странник, не сдвигаясь с места.
Мишка с пригорка соскочил к нему. Федька тоже поднялся.
- Давай, где он у тебя?
- У тебя, - сказал странник так прямо Мишке в глаза, что тот поёжился - да и оглянулся вдруг позади себя. Но там была только песчаная колея.
- Что у меня? - растерялся Мишка.
- У меня, - сказал странник, всё не сводя с него глаз.
Мишку передёрнуло.
- Ты это что, дядя, шутки взялся шутить? - попёр он грозно.
- Шутить, - сказал странник.
- Шутить? А в рыло?
- В рыло.
- Ну так на! - крикнул Мишка и отвесил ему по уху. Странник откачнулся назад, но стоял, и руки даже не приподнял заслониться. Только повторил: "на" - тем же ровным, без выражения, голосом.
Федька, топтавшийся рядом, расхохотался. Тогда и Мишку отпустил страх.
- Тьфу ты! Прости Господи! Помрачение диавольское, не иначе!
- Да он убогий! - закричали бабы, с опозданием вспомнив. - Про него на базаре сказывали. Он говорить не может ничего, только повторяет.
- Убогий! Понимает же он, однако… - заворчал Мишка. - Ведь не дурачок же - как смотрит… Чего, дядя, смотришь?
- Смотришь.
- То-то, "смотришь"… Напугал ты меня…
- Меня…
- Ох, искушение, что ты будешь делать, - оборотился Мишка к Федьке, - слушай, дай ему копейку, пусть идёт.
Федька полез в карман.
- На, человек божий, уж извиняй нас…
- Нас.
- Иди с Богом.
- С Богом, - сказал странник и продолжал стоять.
- Зря мы тебя…
- Тебя.
- А, надоел. - Федька махнул рукой и двинулся назад к бабам.
Мишка ещё помялся и сам, как-то съёжившись и неловко отвернувшись от странника, потащился туда же.
А тот всё стоял на дороге, будто охранял сваленные с телеги кочаны.