Тут имелась энциклопедия существительных, ее тома были расставлены на простых деревянных полках, изогнутых по форме стены. Очень толстые книги по истории глаголов выстроились на металлических полках, начищенных до блеска. В застекленных шкафах виднелись учебники по прилагательным, как будто выставленные на продажу в магазине, а не поставленные у себя в доме. Посреди комнаты имелось несколько уютных кресел со стоявшими перед ними скамеечками для ног.
Но по-настоящему внимание детей привлекла другая часть овала, в дальнем конце комнаты: от пола до потолка она представляла собой одно огромное искривленное окно, а за ним открывался потрясающий вид на озеро Лакримозе. Когда дети подошли вплотную к стеклу, им показалось, будто они летят высоко над темным озером, а не просто стоят и смотрят на него сверху из дома.
— Только отсюда я еще смею смотреть на озеро, — тихим голосом произнесла Тетя Жозефина. — Издали. Если я подойду к озеру ближе, мне сразу вспоминается последний пикник, проведенный с моим любимым Айком на берегу. Я предупреждала, чтобы он выждал час после еды и только тогда шел купаться, но он прождал всего сорок пять минут. Думал, что этого достаточно.
— У него начались судороги? — спросил Клаус. — Считается, что, если не прошло часу после еды, плыть опасно.
— Это одна причина. Но в озере Лакримозе кроется и другая. Если не прошло часа после еды, ее запах, исходящий от человека, почуют озерные пиявки и нападут.
— Пиявки? — повторила Вайолет.
— Пиявки. Они немного похожи на червей, — объявил Клаус. — У них нет глаз, и они живут в глубине водоемов, а питаются кровью, присасываясь к телу человека.
Вайолет содрогнулась:
— Какой кошмар!
— Сву-у! — взвизгнула Солнышко. Возможно, это означало что-то вроде: «Чего же ради купаться в озере, полном пиявок?»
— Озерные пиявки, — продолжала свой рассказ Тетя Жозефина, — совсем не похожи на обыкновенных. У них по шесть рядов очень острых зубов и очень острый нос, который издалека чует любую самую малюсенькую частичку пищи. Обычно они безвредны и охотятся только на мелкую рыбешку. Но стоит им почуять пищу на человеке, как они собираются вокруг него стаями, плотно окружают его и… и… — Слезы показались у Тети Жозефины на глазах и, достав бледно-розовый платочек, она стала вытирать их. — Простите, дети. Грамматически неправильно заканчивать фразу словом «и», но я так расстраиваюсь, когда думаю об Айке, что не могу говорить о его смерти спокойно.
— Это наша вина, мы затронули эту тему, — торопливо сказал Клаус. — Мы не хотели вас расстраивать.
— Ничего, ничего, — Тетя Жозефина высморкалась. — Просто я предпочитаю вспоминать об Айке в связи с чем-нибудь другим. Он всегда любил солнце, и мне хочется думать, что где бы он ни был сейчас, там сияет солнце. Конечно, неизвестно, что происходит с человеком после смерти, но мне приятно думать, что мой муж находится где-то, где очень-очень жарко, а вам?
— Да, очень приятно, — подтвердила Вайолет. Она судорожно сглотнула. Ей хотелось сказать Тете Жозефине что-нибудь еще, но когда знаком с человеком всего несколько часов, трудно угадать, что ему хотелось бы услышать. — Тетя Жозефина, — сказала она застенчиво, — а вы не думали переехать в другое место? Может, подальше от озера Лакримозе вы чувствовали бы себя лучше?
— А мы бы поехали с вами, — добавил Клаус.
— О нет, мне не продать этот дом, — возразила Тетя Жозефина. — Я страшно боюсь агентов по продаже недвижимости.
Трое Бодлеров исподтишка обменялись взглядами. Исподтишка, то есть «пока Тетя Жозефина не смотрела на них». Им еще не приходилось слышать, чтобы кто-то боялся агентов по продаже недвижимости.