— Тогда мистер
По не узнает о последней воле Тети Жозефины и мы не попадем в лапы к Капитану Шэму.
— Но ведь я уже рассказала мистеру По про записку, — возразила Вайолет.
— Ну, можно сделать подлог. — Клаус употребил слово, которое здесь означает «написать что-то самому и сделать вид, что написал кто-то другой». — Мы напишем все то же самое, только опустим кусок про Капитана Шэма.
— Ага! — крикнула Солнышко. Это было ее любимым словом и, в отличие от других, не требовало истолкования. Сейчас «ага» выражало, что в голову ей пришла мысль.
— Правильно! — воскликнула Вайолет. — Это Капитан Шэм! Он написал письмо, а не Тетя Жозефина!
Глаза Клауса под очками загорелись.
— Это объясняет слово «ее»!
— Это объясняет «нивыносимый» через «и»! — подхватила Вайолет.
— Лиип! — Солнышко, возможно, хотела сказать: «Капитан Шэм вытолкнул
Тетю Жозефину за окно, а потом написал записку, чтобы скрыть преступление».
— Какой ужасный поступок. — Клаус содрогнулся, представив, как Тетя Жозефина падает в озеро, которого так боялась.
— Вообразите себе, какой ужас он может сотворить с нами, — сказала Вайолет, — если не разоблачить его преступление. Прямо не могу дождаться, когда приедет мистер По и мы расскажем, что произошло.
В точности когда ожидалось, раздался звонок в дверь, и Бодлеры кинулись открывать. Вайолет, шедшая по коридору впереди, бросила задумчивый взгляд на радиатор, вспомнив, как его боялась Тетя Жозефина. Клаус шел за ней по пятам и тихонько трогал все круглые дверные ручки в память о Тете Жозефине, предупреждавшей, что они могут разлететься вдребезги. А когда они дошли до двери, Солнышко с грустью посмотрела на коврик, из-за которого, как считала Тетя Жозефина, кто-нибудь мог сломать шею.
Тетя Жозефина так старательно избегала всего, что грозило причинить ей зло, но зло все равно настигло ее.
Вайолет открыла белую облупленную дверь и в рассветном сумраке увидела мистера По.
— Мистер По… — начала Вайолет.
Она хотела сразу рассказать об их догадке насчет поддельной записки, но едва она увидела его в дверях с белым платком в одной руке и черным портфелем в другой, как не сумела произнести ни слова. Слезы — странная штука. Подобно землетрясению или кукольным представлениям, они могут начаться в любой момент без всякого предупреждения и даже без особой причины.
— Мистер По… — повторила Вайолет и вдруг, без всякого предупреждения, она и ее брат с сестрой расплакались. Вайолет плакала, и плечи ее сотрясались от рыданий. Плакал Клаус, и от слез очки съехали ему на кончик носа. Плакала Солнышко, разинув рот, так что видны были ее четыре зуба. Мистер По опустил на пол портфель и убрал платок. Он не очень-то умел утешать, но тут он обхватил детей руками как умел и пробормотал: «Ну-ну». Этими словами некоторые люди пытаются утешать других, хотя слова эти вполне бессмысленны.
Мистер По не мог больше придумать ничего утешительного, но мне сейчас очень хотелось бы очутиться в том времени и поговорить с плачущими детьми. Я бы сказал им тогда, что, подобно землетрясению и кукольным представлениям, их слезы возникли не только без предупреждения, но и без особой причины. Конечно, дети плакали оттого, что считали Тетю Жозефину погибшей. И поэтому мне хотелось бы иметь возможность вернуться во времени назад и сказать им, что они ошибаются. Но разумеется, я не в состоянии это сделать. Я сейчас не нахожусь на вершине холма и не гляжу сверху на озеро Лакримозе пасмурным утром. Я сижу у себя в комнате глубокой ночью, пишу эту историю и гляжу в окно, выходящее на кладбище позади моего дома. Я не могу сказать бодлеровским сиротам, что они ошибаются, но могу сказать вам, что в тот момент, когда Бодлеры рыдают в объятиях мистера По, Тетя Жозефина жива. Пока еще жива.