* * *
- Осип Макарович, я из республиканского музея, - Торшин, уже который, раз встречаясь с людьми из списка, рассказывал им свою легенду, - у нас готовится выставка посвященная народному образованию, за период 1900–1941 гг., для экспозиции мы собираем документы, письма фотографии.
- Так, так, - старичок посторонился, - проходите, молодой человек, в дом, только не обессудьте беспорядок у нас.
"Беспорядок, если это беспорядок, то, что - же порядок" - подумал Торшин, оглядывая квартиру. Небольшая комната, новые обои, недавно выбеленный потолок, старинная, но отлично отреставрированная мебель, вот только на кровати грудой лежит не глаженое белье.
- Хозяйка в больнице, давление у нее, - оправдывался старичок, - а я один не успеваю, порядок навести. Дети отдельно живут им к старикам заглядывать недосуг. Не желаете ли чаю?
- Нет, спасибо.
- Была бы честь предложена, - процедил старичок, - Так что вас интересует?
- Документы, письма, фотографии, свидетельства, похвальные листы, все, что связано с образованием, - Торшин присел, стул заскрипел, старичок оживился.
- Вы из ЧК? Говорите, прямо, что вам надо, - старичок, прищурился, - плохо работаете молодой человек!
- С чего вы взяли, - непритворно удивился Торшин, - я старший научный сотрудник республиканского музея, вот мои документы.
- Документы?! - с легким презрением сказал старичок, и даже не посмотрел на протянутое удостоверение, - Документы! - насмешливо повторил он, - такою липу сделать, плевое дело, у них же специальной защиты никакой. Вы вчера к Криушину заходили? Про музей рассказывали? Документики смотрели. Так?
- Да.
- Он вечером ко мне заходит и, рассказывает об интересе очень любезного молодого человека, работника республиканского музея, к мужской гимназии. Я сегодня с утра, в музей и позвонил, мне отвечают, нет такого, работника, и выставка такая не планируется. Я решил, может уголовник квартирки присматривает, со стариками беспомощными, ан нет, Федька Криушин говорит, что молодой человек с товарищем в гостинице проживает. Я в гостиницу, а мне администратор, дочка, дружка моего, сообщает, что номер заранее забронирован, по линии комитета. Вот так на мелочах, часто и прокалываются. - Старичок довольно рассмеялся, - нет в вас основательности, молодой человек, и легенда ерундовая, ее любой в два счета расколоть может. Сразу видно из столицы вы, в маленьких городках, где все друг друга знают, надо к деталям более внимательно относится. По оперативной маскировке ставлю вам два с минусом.
Торшин покраснел, и с вопросом уставился на дедулю. Какой въедливый старичок. Больше всех ему надо. Признаться или промолчать. Вот влип. Кто бы мог подумать, что на такого нарвешься.
- А надо было думать, - веско, как начальник подчиненному сказал старичок и снова мелко засмеялся, - раз раскрыли тебя юноша, колись. Да ты не бойся, я мысли читать не умею, но моделировать образ мышления собеседника, меня сам Григошин учил, впрочем, вы такого и не знаете, слишком молоды. Вот я иной раз от скуки, дедукцией, и забавляюсь.
- Как? Вы и Григошина, знаете?
- Как же, как же, - покивал головой старичок, - не только, знаю, но и в войну под его началом работал, военная контрразведка "СМЕРШ", слышали, небось. Да и сам я полковник, только давно в отставке, после службы вернулся в родные места, кости старые на солнышке греть. А вы юноша разве про Григошина слышали?
- Учился у него, - признался Торшин.
- Да, - сказал старичок с иронией, - и у хороших учителей бывают плохие ученики. Вы из второго управления - контрразведка, в наше время за такую работу, вас бы в питомник отправили, службу продолжать.
- Был там уже, - хмуро сообщил Торшин, - а в ваше время тоже проколов хватало. Достаточно тридцать седьмой год вспомнить.
- Это юноша, был не прокол, а целенаправленная превентивная акция, по уничтожению всех, кто представлял или мог представлять, опасность, для Сталина. Правда, многие в исполнительный аффект впадали, надо, не надо, всех стреляли, паранойей на почве борьбы с "врагами народа" заболели, но их потом в тридцать девятом, тоже убрали, - старичок ухмыльнулся, - опасное это дело исполнительный аффект. Однако я заболтался, вы заскучали молодой человек, а дело стоит. Так что вам конкретно надо.
- Фотографии учеников мужской гимназии, период 1915–1917 гг. Если это возможно и образцы почерка.
- Зачем позвольте полюбопытствовать?
- Для экспозиции в музее, - улыбнулся Торшин.
- А вы не безнадежны молодой человек, - ухмыльнулся старичок, достал альбом, пролистал страницы, достал фотографию, передал ее Торшину, предупредил, - это единственная с тех времен уцелела.
Пожелтелый лист фотобумаги. Стоят мальчики, одетые в форму гимназистов, смотрят, в объектив, аппарата. Дым вспышки, снято, и они весело разбегутся на каникулы, к ласковому морю, к забавным проделкам, к счастью которое их ждет за дверями фото студии. Только ждет их революция, гражданская война, послевоенный голод, психоз вечного страха, и снова война, немецкая оккупация, слезы счастья при освобождении "Наши вернулись! Наши! Русские!", и снова, голод, страх за себя и за близких. А пока мечтайте мальчики, мечтайте о прекрасном мире, что ждет вас за воротами гимназии. Над фотографией фигурная выполненная фотографом, памятная надпись: "Мужская гимназия. Второй класс. 1916 год".
- Расскажите, кто здесь изображен, - попросил Торшин.
- Вот видите с левого края мальчишку в первом ряду, - старичок показал пальцем, на весело улыбающегося гимназиста, - это я.
Старичок водил пальцем по фотографии: "Этот убит в гражданскую, вот этот умер от тифа, а этот маленький такой к белым ушел, что с ним дальше не знаю, вот этот репрессирован, рядом, с ним стоит видите толстенький такой, убит на войне с немцами, а этот…" Поминальным звоном, звучал рассказ. Молитва о мальчиках мечтавших, о прекрасном завтра, молитвой об уходящем времени.
- А вот этот известным писателем стал, - продолжал старичок, - Антон Ефимов слышали о таком?
- Неужели? - Торшин, внимательно посмотрел на изображенного, на фотографии, крупного для своих лет, темноволосого мальчика.
- Да он самый, вот только трое нас и осталось из класса, я, Федька, да Антон.
- А вы с Ефимовым с тех времен, не виделись?
- Да написал я ему письмо, предложил встретиться, вспомнить былые времена, но, - старичок смущенно закряхтел, - ответа не получил. Такое часто бывает. А я не из тех, кто в друзья, знаменитостям набивается. Нет, так нет.
- А если бы вы встретились, вы бы его узнали?
- Наверно, - пожал плечами старичок, - у меня память хорошая, по фотографии, не узнал, а при личной встрече обязательно вспомнил бы.
- А вы фотографию мне на время не отдадите?
- Для экспертизы? - прищурился старичок.
- Для выставки, - уточнил Торшин, - а Петру Васильевичу, я обязательно передам, что вы по прежнему, в здравом уме и твердой памяти.
- А он что еще работает? - удивился старичок.
- Преподает. Консультирует.
- А меня списали, - загрустил старичок, - только и осталось, что воспоминаниям предаваться, да к врачам ходить, на здоровье жаловаться. "Жизнь моя! Иль ты приснилась мне?" - процитировал Есенина старичок. - Знаете, юноша, я вам открою стариковскую тайну, если мы ворчим и ругаем вас молодых, то это просто мы вам завидуем, и напоминаем, что мы тоже молодыми были, - старичок подмигнул Торшину и добавил, - И вас старость не минует, если конечно вас, Боги не возлюбят.
"Утешил, а то мы сами этого не знаем, нет, точно въедливый старичок. Знать, то знаем, - мысленно одернул себя Торшин, возвращаясь в гостиницу, - а вот почувствовать, еще не пришлось. Знать и чувствовать все-таки разные вещи. И чего это меня на философию потянуло? А все старик виноват, угостил коньяком, раз рюмка, два, три и все, готов философствовать. Что-то многовато я пить стал, а все оперативная необходимость, - весело и беззаботно, улыбнулся своим мыслям Торшин, идущая ему навстречу девушка приняла улыбку на свой счет и, в ответ призывно заулыбалась, - очень интересная эта штука, оперативная необходимость" - решил Торшин, и подошел к девушке, знакомится. "Жена далеко, дело сделано, надо же легенду о научном сотруднике музея в массы распространять" - Торшин себя, и оправдал и мотивировал интерес к прекрасному полу, служебной необходимостью.
- Саша, - представилась девушка, в ответ на его заигрывание, - Я из Ленинграда приехала, в отпуск, у моря отдохнуть, - и выжидающе посмотрела на него.
- Алексей, я историк, здесь в командировке, материалы для выставки собираю, - начал он озвучивать свою легенду, вот именно, не врать доверчивой девушке, а мотивировать свое присутствие в городе.
- Надо же какое совпадение, - изумилась девушка, - я тоже историк-архивист. А вы Леша, какой институт заканчивали?
"О черт! Второй прокол сегодня, - расстроился Торшин, который до призыва в армию подавал документы в институт, и конечно с треском провалился на экзаменах. Исторический, на котором он мечтал учиться, был самый "блатной" факультет в области, и абы кого в эту кузницу, будущих комсомольских кадров, не принимали, а он до службы был именно из категории, абы кто.
- Исторический факультет пединститута в Ярославле, - ответил на вопрос Торшин, и пополнил неисчислимые ряды российских самозванцев, правда, до Отрепьева, Пугачева и Хлестакова, ему было, не дотянутся, но с другими менее известными он вполне мог встать почти вровень.