Павел Бессонов - Провинция (сборник) стр 20.

И Рындин поехал на встречу. Григория Васильевича волновало предстоящее. Вспоминались, как в тумане, картины недолгой армейской жизни, товарищи. Даже себя он вспомнил таким, каким увидел в зеркале парикмахера в запасном полку – остриженного под нулёвку, с торчащими по сторонам пилотки ушами. И, конечно, вспомнил Степана Васильева, крепкого широкоплечего парня-шахтёра, с которым свёл Григория одинаковый рост – в строю плечом к плечу, на нарах рядом, котелок один на двоих. При формировании попали они, Григорий и Степан, в один взвод, и стали друзьями…

На перроне небольшой станции Григория Васильевича встретил молодой парень.

– Вы последний из приглашённых, – сказал он Григорию Васильевичу, крутя баранку "Нивы". – Сегодня у вас встреча в школах райцентра, завтра с утра едете на открытие памятника.

"Нива" быстро катилась по прямой и ровной дороге мимо полей, и ничего знакомого Рындин не встречал. Ему было как-то неудобно расспрашивать серьёзного молодого парня, но тот вдруг показал на группу строений слева от дороги:

– Вон туда завтра поедете…

Дорога шла под уклон, сверкнуло на солнце зеркало пруда и открылась панорама посёлка: зелень садов, десяток пятиэтажек в центре, вышка ретранслятора, водонапорная башня. И только когда машина проскочила по мостку через узкий ручей, вспомнилось Григорию Васильевичу, что где-то здесь, на сбегающем к воде склоне, копал он себе окопчик, а рядом сопел и по-шахтёрски ругался вполголоса, зарываясь, Степан.

Моложавый мужчина с сединой в плотной шапке тёмных волос объявлял порядок проведения встречи, а Григорий Васильевич оглядывал собравшихся в зале. Мужчины, пожилые и вовсе старые в парадных пиджаках, с орденами и медалями. Один – в полковничьих погонах, в завесе наград и памятных знаков. Две женщины. В голубом костюме, крашенная под блондинку, как потом сказали, разведчица. Другая, одетая поскромнее, с тремя медалями на кофте – связистка. Фамилии были Григорию незнакомы.

Настроение у Григория Васильевича упало. Он, конечно, понимал, что среди пяти десятков бывших бойцов дивизии встретить солдата с одной роты почти невозможно. Да и сколько раз пополнялась за войну дивизия, скольких она оставила в земле-матушке на своём пути к Победе! И Григорий Васильевич усталый и почти безразличный ко всему только подчинялся ходу встречи.

Когда Рындин поднялся на второй этаж в свой гостиничный номер, там уже был второй жилец, осанистый мужчина с пористым, налитым краснотой лицом – его Григорий Васильевич видел на приёме. Мужчина достал из портфеля бутылку вина и поставил на стол.

– Чего, парень, загрустил? Давай за мир во всём мире. И наших помянём.

Григорий Васильевич, поблагодарив, отказался, на что сосед не обиделся. Он налил себе полный стакан, выпил и, позвякивая медалями, ушёл. "Пойду, поужинаю" – сказал он, уходя.

Рындин долго не мог уснуть. Пришёл сосед, лёг и вскоре стал похрапывать, а Григорий Васильевич всё смотрел в темноту.

К памятнику ветеранов везли в двух автобусах, по полевой, в рытвинах, дороге. Сосед по номеру сел рядом с Григорием Васильевичем. Познакомились. Оказалось, что после фронта работал тот в шахте проходчиком. Григорий Васильевич вспомнил про Степана, давило сердце, стучало в висках. Он думал, что зря затеял эту поездку, что уж больше сюда его не заманишь.

– Вылезай, орлы! – весело скомандовал бойкий мужчина в форме водника. Никаким орлом Рындин себя не чувствовал, но, подчиняясь команде, стал в группу, которую собирал фотограф. Сфотографировались. Потом пошли к памятнику.

Памятник, изготовленный местными силами, был невысоким и сверху заканчивался пирамидкой. На плоской вертикальной стенке были укреплена рамка с портретами.

За оградой теснились немногочисленные зрители – пожилые женщины и дети – время было горячее, весеннее.

Выступил приехавший директор совхоза, потом гости, ветераны дивизии. Григорий Васильевич стоял, безучастно слушая взволнованные и потому бессвязные речи выступающих. Из задумчивости его вывела произнесённая фамилия – Васильев?

Рындин достал и надел очки, стал потихоньку протискиваться к памятнику. На него оглядывались, давали дорогу, и он, даже не читая фамилии на одном из портретов, узнал Степана. Портрет Степана был сделан, наверное, с довоенного фото: лихо вьющийся чуб, улыбающиеся губы, прищуренные, словно подмигивающие глаза.

– Здравствуй, Степан! – вполголоса проговорил Григорий Васильевич, не обращая внимания, слышит или нет кто-либо его слова из окруживших. – Вот и встретились.

Кто-то из выступавших уже рассказал о солдате Васильеве, который своим примером увлёк атакующих и тем обеспечил взятие высотки, но Григорий Васильевич этого не слышал. Он видел только улыбающееся лицо Степана и как бы слышал его голос: "Ну, погодите, доберусь до вас!.." Он подошёл к памятнику вплотную, дотронулся рукой до портрета, тёплого от лучей весеннего солнца, словно живого. Теперь он знал, что приехал сюда не зря, что все эти незнакомые ему старые солдаты – самые близкие ему люди, и что пока будет жив, будет он сюда приезжать.

Год 1941

Второй год на заводе металлоизделий трудится Гавриил, Гавря. В 16 лет взяли учеником слесаря; вдвоём с Колькой, таким же неполнолетним, доводили до рабочего состояния заготовки ключей к врезным замкам. Работа нудная и заработок невелик; как перевели на сварку, стало куда лучше. Роба, правда горела чаще, зато расценки хорошие. Гавре с матерью хватало на прожиток. Мать тоже подрабатывала – молоко продавала, самогон у неё получался классный. Спасал от голода и огород, на зиму запасали картошку, лук, кукурузу. Жить было можно.

Гавря и не помнил толком, как жили своим хозяйством в селе. А как потом раскулачили, выгнали комбедовцы в чистое поле и ютились в землянке зиму, помнит. И как на шахтах в Донбассе жили в бараке у старшего брата. Отец не мог в шахте работать, банщиком работал. С Мишкой, братом, рылся в мусорниках, собирал очистки картошки – мать драники из них лепила. А ещё в вагонах рылись в соломе, собирали кусочки, крошки хлеба, привезённого для шахтёров. А потом, уж без отца – он умер – переехали в город, в Мариуполь. Мать забрал жить к себе другой старший брат, а Гавря и Мишка лето жили на улице, потом мать определила их в детский приют.

Землянку, а потом мазанку. слепили. Мишку в армию забрали. Остался Гавря с матерью, и жизнь вроде наладилась. А тут – война.

Война шла уже второй месяц, но сюда ещё не дошла. Кто-то думал, что и не дойдёт. Красная Армия всё равно победит – так говорило радио; кто сомневался, "сеял панику" отводили под конвоем куда надо.

Однако война подходила, и заводик перевели на производство "военной продукции" – противотанковых "ежей". К сварщикам добавили ещё резчиков, стариков. Гавря и Колька лепили рогатую продукцию. Приходили полуторки с солдатами, "ежи" увозили станцию. Фронт подходил ближе.

В конце сентября всех работоспособных отправили на рытьё окопов, то есть противотанковых рвов. Погода стояла ещё жаркая, но на работе не отлынишь, размечали и контролировали командиры, молодые ребята с треугольничками на красных петлицах гимнастёрок. Часов по десять вкалывали, в обед перекусывали тем, что брали с собой. Ломоть хлеба, кусочек сала, тройка помидорин – и опять за работу.

Вечером седьмого октября – все уже уходили в город – увидели трассы пуль со стороны Мангуша. Стрельбы не было слышно, далеко. Вслух заговорили о том, что вот он, немец, уже рядом. Но тоже кое-кто предупреждал, чтобы без паники.

На другой день утром Гавря получил в конторе завода расчёт. Предупредили: сидеть дома, не высовываться, если войдут в город немцы.

Город зашевелился, как муравейник разрытый. Немец был рядом, но ждали его по-разному. Таким, как Гавря с матерью, терять было нечего. Мазанка, огородик, в погребе картошка – рабочие руки. А начальнички спешили отправить из города семьи, скарб. Моряки уходили в сторону Ейска на всём, что держалось на воде.

Начальство решило раздать жителям все запасы зерна и других продуктов, чтобы не достались врагу; оставленные без присмотра базы и магазины попросту грабили.

Гавря пошёл к центру, увидел людей с ящиками спиртного и мешками зерна. Зерно солдаты раздавали со складов, находившихся в районе больницы. Гавря решил пойти к другу, Григорию Непийвода, но увидел, что тот с провожающей родней шёл в военкомат – забирали в Красную Армию остатки молодёжи. Гавре повестка не пришла, а идти без повестки он не стал.

В районе больницы он встретил мать. Она волоком, надрываясь, тащила мешок зерна. Вместе с ней Гавря отнёс мешок домой и вновь пошёл в сторону центра.

Он ещё проходил мимо свалки нечистот, когда треск мотоциклетных движков заставил его прижаться к обочине. Группа немецких солдат на мотоциклах с колясками ехала медленно. Передний остановился и, поманив Гаврю, начал говорить по-немецки. Гавря уловил: "Центр, центр" и махнул рукой в ту сторону. Вслед за мотоциклистами показались лёгкие танкетки с открытыми люками. Немцы вошли в город.

С обозом и имуществом, автомобилями, немцы быстро заняли все удобные жилые помещения. На улицах появились патрули, но жителей никого не трогали и не обращали внимания на грабёж гражданского имущества. За воровство военного имущества расстреливали на месте.

На стенах домов появились немецкие приказы на русском языке. Дней через десять приказано было всему еврейскому населению собраться на площади, где было здание, в котором расположилось гестапо.

Безработный Гавря помогал матери по дому, убирал остатки картошки и других овощей и заготавливал сено для прокорма коровы.