Всего за 119 руб. Купить полную версию
– Лёша, я у тебя первая? – спросила она, когда Лешка, уже одетый, вышел с ней на дорогу, и взяла его под руку.
Он хотел соврать, сказать "нет", но вместо этого виновато буркнул: "Да. Первая…"
– Первая, первая! – пропела Катя. – Значит, помнить меня будешь всегда.
– А у тебя Васька Битюков первый?
– Не трогай ты его, Лёша, – Катин голос потускнел, – он хороший парень, добрый… А первого нет здесь.
– Ну и что! С Васькой тоже, небось… – Лешка хотел оказать грубо, но увидел Катины грустные глаза, замолк, – как со мной…
– Нет, Лёша, Васю я от себя далеко держу. Он ведь жениться на мне хочет. Ты – другое дело.
– Может, я тоже на тебе женюсь, – упрямился Лешка, задетый за живое тем, как Катя сказала о Ваське.
– Дурачок ты, Лешка, – Катя опять улыбнулась. – Тебе сколько лет? Девятнадцать, небось? А мне двадцать второй пошёл.
– Ну и что? – Лешка не сдавался.
– А то, что этой осенью меня и Ваську демобилизуют, поеду я с ним своё гнездо вить. А тебе ещё служить, как медному котелку.
– Не любишь ты Ваську…
– Он хороший… – Катя помолчала. – А ты не спеши жениться. Вот теперь в город едешь, там девушек много. Ты, ведь, Лёша, счастливый. Вон как брови-то у тебя срослись. Девчата любить тебя будут, – и она неожиданно вздохнула.
Они уже дошли до клуба, закрытого на засов с могучим замком, тихого, освещённого одиноким фонарём.
– Вот и расходятся наши дорожки. Мне налево, тебе направо. Поцелуй хоть на прощанье свою первую…
Катины губы были холодными и вздрагивали.
– Если бы ты не уезжал, ничего бы такого не было. Не думай обо мне плохо… – она придерживала Лешку за ремень, – Ты парням не трепись много, ладно?
Лешка только молча кивнул, не в силах что-то вымолвить от непонятной острой, как укол тоски в том "никогда", промелькнувшем между слов. А каблуки Катиных сапог уже чётко выстукивали: раз-два, раз-два…
Ему действительно идти направо, а ей налево, и он пошёл медленно, не спеша. Теперь, когда Катя была далеко, и не слышалось постукивания каблуков её сапог, вновь нахлынули мысли о скором его отъезде. Грусть неизбежного и окончательного расставания с женщиной, какую узнал близко и узнал для себя впервые…
Пройдя мимо сонно взглянувшего на него дневального по казарме, Лешка быстро разделся и юркнул в постель, лёг навзничь и попытался вспомнить подробности произошедшего с ним и Катей на море. Отдельные куски, обрывки, ничего цельного. Запрокинутое лицо Кати с полуприкрытыми глазами, влажно блестевшая полоска зубов – всё это мгновенно, одним взглядом, потому что поглощало стыдное какое-то познание самого себя, своих тайн, и женщина была где-то далеко, так далеко, словно её и не было.
Он заснул и видел во сне большой город, идущих ему навстречу женщин, лица которых – он это знал – были лицом Кати, но рассмотреть которые он так и не мог.
Стихи
Станислав Воротов, бригадир слесарей, часов в девять утра был в конторе участка по делам и, как всегда, заглянул в бухгалтерию. Не зашёл туда, а именно заглянул, чуть приоткрыв дверь и тотчас же прикрыв. Но его заметили и окликнули:
– Станислав Павлович, что же вы не заходите к нам? – пропела Валентина Николаевна, бухгалтер, когда он опять открыл дверь. – Ну, проходите же… – улыбалась она, обнаруживая массу ямочек и складочек на полном бело-розовом лице.
– Зайду. – Отвечая улыбкой на улыбку, Воротов шагнул через порог в тесное помещение с тремя столами, шкафом и железным двухэтажным ящиком, с почтением именуемым сейфом. – Отчего не зайти…
Он скинул фуражку и сел на свободный стул.
– А от того, что наша Лидочка в отпуске, – Валентина Николаевна при этих словах даже чуть прищурила глаза.
Станислав снисходительно улыбнулся.
Все в конторе знали, что старший бухгалтер, Лидия Васильевна, овдовевшая три года тому назад, моложавая блондинка, встречалась, как принято говорить, с Воротовым. Они и не скрывали особенно этого, собираясь вскоре узаконить свои отношения.
Воротову чуть за пятьдесят. Мужик он видный – рослый, плечистый, сухощавый, с небольшой головой на крепкой шее. Волосы тёмно-русые, чуть посеребрённые у висков, довольно густые. Из-под тёмных бровей весело и дерзко глядят светлые, с рыжинкой глаза. Не портит общего впечатления и курносый нос. Станислав, улыбаясь, морщит его, и тогда знавшие его в молодости вспоминали кличку Славки Воротова – Жмура.
– Ну, что пишет Лидия Васильевна с курорта?
– А когда ей расписывать? – Станислав обвёл насторожившихся женщин улыбчивым взглядом. – Там ведь танцы-манцы, встречи-проводы.
– Да что вы, Станислав Павлович! – как от испуга округлила голубые глаза Валентина Николаевна. – Это не в привычках нашей Лидочки.
– А если я ей полное разрешение дал, так чего же не попользоваться?
– Нет и нет, – Валентина Николаевна, словно защищаясь, выставила перед собой пухлые ладошки. – Я за Лидию Васильевну ручаться могу…
– А-а!.. Все вы одинаковые, – Воротов махнул рукой, собираясь встать.
– А вот и не все! – с жаром вклинилась в разговор молчавшая до этого Зинаида Николаевна, калькулятор, молодая женщина с мелкими чертами незапоминающегося лица. – Ничего-то вы, Слава, о Лидии Васильевне не знаете!
Станислав Павлович удивлённо оглянулся на Зиночку, голос которой он чуть ли не впервые услышал, потом глянул на Валентину Николаевну, согласно кивающую головой.
– Я? Не знаю? – Воротов хлопнул фуражкой по колену и резко встал. – Да я, если хотите, обратное доказать могу!
Надвинув в сердцах фуражку на самые брови. Воротов вышел из бухгалтерии, хлопнув дверью.
Ещё бы не знать ему всю эту женскую породу! Начать хотя бы с его бывшей жены, помотавшей ему нервную систему. А потом сколько он холостяковал, сколько перебрал этих вдовушек и разведёнок…
С Лидией, правда, получилось у него не так, как с другими, не "по схеме". Уговаривал её с полгода, а она всё откладывала решительный ответ, ждала, когда сын пойдёт в армию служить.
И потом, когда она уже у него дома стала оставаться, всё всегда как по первому разу. Раздевается – "Отвернись!", одевается – "Отвернись!". Но в остальном-то всё равно такая же, как и все! Хорошая женщина, собой красивая. Дом свой держит в порядке, сына воспитала. Но ведь женщина!
Вечером после работы Воротов вновь вспомнил разговор в бухгалтерии. И чего это они все Лидию розовыми красками расписывают?
Он включил электрический чайник, сел к столу на кухне с новым номером журнала "Человек и закон". Когда чайник стал тоненько посвистывать, Воротов достал из холодильника сливочное масло, поставил варенье двух сортов в пол-литровых банках, нарезал белого хлеба – приготовился поужинать.
Спиртное Станислав не уважал даже в молодости, а подпортив себе желудок на Севере, куда попал на восемь лет не по своему желанию, а за горячий нрав и крепкий кулак, он и вовсе пристрастился к чаю с вареньем. Памятью Севера были для него вставные зубы и сложный орнамент наколок по всему телу. Там же, на Севере, получил он специальность слесаря по теплосетям, стал неплохим газоэлектросварщиком, мог токарить.
Любил Воротов читать, и библиотекарши, уважая его за своевременный возврат книг, придерживали для него любимую им фантастику и детективы. Журнал "Человек и закон" он выписывал несколько лет подряд, и аккуратные стопочки, сложенные по годам, лежали у Воротова в книжном шкафу рядом с книжками по специальности, справочниками, учебными пособиями.
В этот раз ему не читалось, и мысли витали далеко-далеко, на известном ему курорте, где теперь отдыхала Лидия Васильевна. С отъезда её прошло почти два десятка дней, и Станислав заскучал. Обещаний в верности он ей не давал, и с неё не брал, но в отсутствии Лиды ни к одной из своих бывших подружек в гости не заходил. "А что, если и вправду проведать её там? Заодно и миф этот, о том, что она больно порядочная, развеять… Три дня отгула, два выходных – вполне хватит на поездку. Самолётом смотаюсь. Наплевать на расходы…"
Налегке, в сорочке без галстука, вельветовых брюках в обтяжку, с коричневым, – в тон одежде и обуви – кейсом в руке, ступил Станислав Воротов с самолётного трапа на пышущие жаром бетонные плиты южного аэропорта. Таксисту он сказал адрес, не заглядывая в записную книжку – в этом городе он был уже несколько раз, то по путёвке, то "дикарём", отдыхая и подлечивая себя здешними целебными водами.
Был разгар курортного сезона, но постоянному клиенту у хозяйки дома нашлась койка, и Станислав, пообедав в молочном кафе, – местную пищу, острую, густо перчёную, Воротов не мог есть, – до позднего вечера проворочался, валяясь с боку на бок, так и не задремав ни на минуту.
В голову к нему лезли всякие несуразные мысли. Например, почему он, взрослый и видавший виды мужик, лежит на этой койке с продавленными пружинами под простынею, больнично пахнущей хлоркой? Неужели только для того, чтобы вечером убедиться в давным-давно ему известном, в том, с чем он давным-давно смирился – в женской неверности? Или может, в женской верности ему надо убедиться? Ведь этой верности ему всегда недоставало, всегда на его пути встречались лёгкие весёлые женщины, жадные до жизни, которая им представлялась непрерывной чередой праздников – застолий, подарков, поклонений… Может, он очень хочет убедиться в том, что та, ради которой он сюда прилетел, на них совсем не похожа?
Распорядок дня в санатории, – он там отдыхал три раза – Станислав Воротов знал наизусть. Знал, что после ужина до "кефира" на летней веранде будут танцы. Потом кто-то пойдёт пить кефир и мирно спать, а кто-то, нарушая режим, допоздна задержится в запущенном санаторском парке, изобилующим укромными закоулками. Эти закоулки Воротов хорошо помнил.