Райнер, который в настоящий момент читает "Постороннего" Камю, говорит, что он хотел бы оставить этому миру враждебность. Когда у тебя отнята надежда на лучшее, лишь тогда день сегодняшний полностью оказывается в твоей власти. Тогда ты сам творишь реальность, а остальные превращаются в статистов. Как только Райнер видит, что наступает вечер, он сразу изрекает, что вечер этот не что иное, как унылое перемирие, в котором угасла жизнь.
Учительница немецкого говорит, чтобы Витковски, оба, не мешали классу своей беспрестанной болтовней.
Штифтер говорит: "Дальше по склонам гор тянулись рыжевато-блеклые леса в нежно-голубой дымке".
- А ты взаправду можешь себе представить, что леса куда-то там потянулись? На поезде, что ли? И билет не забыли купить? Нет, кроме шуток?
По Райнеру, если совершаешь преступление, важно ощущать поддержку со стороны любящего тебя человека, каковым в его случае является женщина (Софи). Не ту поддержку, которой ждет от женщины обыватель, а ту, которая нужна от женщины молодому таланту. Если человек настолько углубляется в противозаконность, то у самых дверей противозаконности его должен ждать партнер, некое Ты: Софи.
- На самом деле мои желания внушают мне отвращение, но желания эти сильнее меня. И моя любовь к тебе сильнее меня. Однако в ней нет плотского желания, которое мы превозмогаем.
- Сплошное дерьмо, - отвечает Анна, - любовь - это когда одна телесная оболочка касается другой.
- Я этого Адальберта Штифтера ни секунды больше не выдержу, право слово, - говорит Анна. - Кто вот эту штопальную иглу из моей корзинки для урока домоводства со всего размаха загонит себе под ноготь и не заорет, да-да, со всего размаха, я сказала, и прямо сейчас, на уроке, - с тем я пойду в мальчишеский сортир, в кабинку слева.
Райнер видит в этом некоторую революционность. Анна так не считает, ибо целью здесь является не равенство всех, что противоречило бы и законам природы, и учению о наследственности, но как раз обратное. Полнейшее разделение и изоляция. Равенство может быть по нраву лишь тому, кто не способен приобщиться к касте сильных. Он стремится компенсировать этот комплекс, умаляя, унижая сильных, и обольщает себя надеждой, что от этого они ослабнут.
- Ну, так что же насчет иголки, кто смелый?
И Герхард Швайгер, поздний ребенок и вечный середняк, с прыщами по всему телу - уж во всяком случае там, где тело это выступает из-под одежды, - склонный заливаться краской по любому поводу, видит, что настал его великий час, другого шанса не будет, и немедля вгоняет иголку одним ударом под ноготь указательного пальца левой руки. Ох! Софи сияет, как беленая шерсть, слегка присыпанная стиральным порошком. Райнер не скрывает удивления, что вызвался именно Швайгер, которого вообще-то ничто, кроме шоколада, не интересует. Он бледен, как полотно, и громко произносит, что мочи терпеть нет. Анна без энтузиазма мерит его оценивающим взглядом. Учительница говорит, что Швайгер ну просто как дитя малое, но если действительно так сильно приспичило, пусть идет, ничего не поделаешь, однако впредь пусть успевает сходить на перемене, они для того и существуют. И вот Герхард, тряся жиром, топает на выход, бросая на Анну заговорщический взгляд, которому он старается придать особую выразительность. Взгляд получается не выразительный, а жалкий. "Помоги мне, Анни, прошу, я давно тебя обожаю, и мне нужно хоть чуточку тепла и ласки, иначе у меня член толком не встанет, и как мне его тогда в тебя засунуть? Волшебный миг твоей любви - лучший подарок, детка".
- Надо же, в кого ты вляпалась, - говорит Райнер сестре. - Надеюсь, мне не придется идти на помощь и выковыривать тебя отверткой из этой сальной бочки. Презерватив-то есть?
- Один еще остался. И насколько я этого типа знаю, он уже полгода носит с собой резинку про запас, он на меня давно навострился. Резинка за это время наверняка поистерлась, растрескалась и уже никуда не годится.
- Анна Витковски, будь настолько любезна, продолжи чтение с того места, где мы остановились.
- Разумеется, госпожа учительница, Штифтер учит нас, что люди несвободны, что они являются рабами законов природы. Вследствие этого нужно всей душой отдаваться порыву, тем стремительным и бурным действиям (коли уж больше отдаваться некому!), которые заурядные людишки именуют преступлениями, а вот мы считаем их нормой, однако нормой только для нас самих, а не для всех прочих.
После этого Анну удаляют из класса, чего она, собственно, и добивалась. И пока Адальберт Штифтер продолжает вещать об алом румянце, каковой являют юные лица, если мы внезапно устремим на них свой взор, и как его чарует такого рода стыдливость, - вот распустил слюни старый педераст, - Анна преспокойно дефилирует в сортир, где ее поджидает Герхард с залитым краской лицом.
- Иди, иди, иди ко мне, Анни, я больше не могу, не выдержу!
"Хрясь, чуть в очко унитаза не рухнул, вот лопух, совершенно по-идиотски плюхнулся вниз своей жирной жопой, практики нет, сразу видно". Анна стягивает с себя трусики, дает отрывистые указания относительно позы, которую ему надлежит принять. "Та-ак, чего и следовало ожидать, теперь у него еще и не стоит, ясное дело". Робость и возбуждение могут совсем прикончить окончательно не устоявшегося и озабоченного подростка. "Неужели мне и об этом придется позаботиться?!" Ну наконец-то что-то такое наблюдается, ожило и задвигалось, при этом Герхарда бросало то в жар, то в холод. Поначалу он складывается пополам, как карточный домик. Анна с интересом наблюдает за манипуляциями над герхардовым членом, вертя в пальцах презерватив. Выйдет, не выйдет, все-таки выйдет. Ну что ж, поехали. Увидев острую багровую головку, она думает: "Нет, может быть все-таки не надо, ведь так отвратительно, выдержу ли я, еще вопрос", но вскоре она получает положительный ответ, потому что этому недотепе с помощью отчаянного жамканья удается что-то там такое растормошить, и оно становится стоймя, поднимает голову и осматривается кругом, но видит лишь вонючую туалетную кабинку, видит облупившуюся зеленую масляную краску на стенках, в таких местах никакая любовь неуместна, нет места ей здесь и на этот раз. В Анну он влюблен уже давно, да толку от этого никакого.
Обещано - надо выполнять, и она садится на голосящего и всхлипывающего от восторга Герхарда, который просто поверить не может, что вот наконец-то сбылось, пришел долгожданный день, ура, ура, это событие он в подробностях распишет сверстникам. В воспоминании и без того все будет более великолепно, чем оно есть на самом деле. "О-о-о, как здорово, так здорово, что я был бы готов выдерживать такое каждый день, но каждый день не дают, как жалко. Приходится ждать, когда станешь взрослым, но ведь я уже сейчас чувствую себя совсем взрослым. Анни, крошка! Мужчине это вообще нужно, а мне гораздо нужнее, чем любому другому, потому что я очень чувственный и сексуально развитой, я люблю тебя, люблю тебя, о-о-о, Анни, вот сейчас, сейчас! Пожалуйста, побудь еще, не уходи пока, лучше всего нам с тобой никогда не расставаться, я ведь в институт поступлю, в медицинский, недолго ждать осталось".
- Да заткни же ты пасть, чего разорался, услышат ведь! Ты потише не можешь, что ли?
- О-о-о, Анни, не прекращай, продолжай, ну пожалуйста, я сейчас кончу, это так мощно, никто и никогда не испытывал этого так сильно, как я, у других все гораздо слабее, я просто сильней их всех. Ты такая красивая, у тебя фигура просто блеск, совсем тоненькая, и я теперь тоже начну худеть, вот увидишь, ради тебя одной так похудею, что мы будем отлично смотреться вместе, такого, как сейчас, ведь еще никогда и нигде не было, Анни, рыбка.
- Такое происходит миллион раз в день, дубина. Да брызгай же скорей, ты, идиот, а то фрау Крафтман догадается, куда мы вдвоем так надолго подевались.
- Кажется, все самое сокровенное сейчас хлынет из меня наружу, Анна, возлюбленная моя, ведь теперь ты моя возлюбленная, несомненно, я люблю тебя, люблю. Я всем сердцем твой.
- Спустишь ты наконец или нет, а не то я закругляюсь, хватит с меня.
В этот самый момент Герхард кончает, да еще как бурно, он визжит, как ошпаренная свинья. "Ну, если уж теперь нас никто не слышит, тогда я не знаю".
Взгляд Анны скользит по его искаженному лицу, она снова борется с приступом рвоты, с которым ей удается справиться лишь в последний момент. "Н-да, вот было бы круто этого слизняка еще и облевать".
- Давай теперь не разлучаться с тобой никогда. Правда, Анна, ты теперь моя подружка, весь класс знает, только моя и ничья больше.
- Да иди ты в задницу! Ну, наконец-то, ты всегда так долго ковыряешься?
И еще добрых полчаса после того, как Анна покинула мужской туалет, Герхард клянчил у нее хоть немного любви и ласки, так и не получив ни того ни другого. Молодые люди порой очень сильно страдают, чего взрослые зачастую совершенно не замечают, а если и замечают, то без должного уважения к чужим страданиям.