Всего за 89.9 руб. Купить полную версию
– Светлой памяти дня Восьмого марта посвящается…
Бредни города. Размышления о Боге, об обществе исторического маразма, квартирные и прочие проблемы. Бредни города. О чём думаешь, пробираясь между синими тенями тянь-шаньских сосен? О чём вспоминаешь?
"Будто послушник хочет к Господу, ну а доступ лишь к настоятелю". А вот это и есть доступ без посредника к настоящему. Цельное, настоящее, не больное. Никаких измышлений, только горы. "Горы спят, спокойствием собственным скованы". Иногда глухо рычит снег, отслаиваясь, как шелуха, и горы обнажают коричневые бока – греются. А мы должны приспосабливаться к их ритму, их строю.
Вот с весёлым стуком полетели в горную речку камни с обрыва: это – друг Мефистофеля со своим притоном и чёртом Василисой, Влад, общага архитектурного. Раз – и всё. Ненужное – в весёлую, горную речку.
Вот зловеще шурша, медленно ползёт язык снежника. Это – хуже, это – больное. Это – Измоденов, Татьяна, подсознательное, мутное беспокойство. Медленно. Но верно. К чертям – в мутные мартовские ручьи.
А в "серебряном вагончике", где мы проживаем, марево печного тепла и борща. На клеёнке стола – чайник. Ботинки, фонарики и рукавицы висят гирляндами. Местный знахарь Толик у рации безуспешно четвёртый час вызывает "Компас-5". Новички спускаются с Альпенграда, а у нас завтра "двойка".
Вот и всё. И я счастлива в этих днях. Спокойно и бесконечно.
18 марта 1990
В какую схему уложить существо своё? Да оно уже уложено. От утренней электрички до гудящего аэровокзала. Я привыкла жить между приездами и отъездами, вечными сборами рюкзаков. На вокзале 411, где койки поставлены для всех проезжающих.
– Ленка, ну ты же знаешь, что круг моих мыслей ограничен авторской песней.
– А весна и в горах пахнет тем же.
– Чем же это?
– Мокрым снегом…
25 марта 1990. Поезд "Алма-Ата – Ленинград"
Час настал -
Пора лететь…
– На крыло – и в долину, – смеётся Ленка Рычкова.
Погода – синь с золотом. Горы – голубые. День – воскресный. И поднимающиеся вверх, в "Чимбулак", кто с удивлением, кто с улыбкой, слушают наш прощальный концерт. Это мы собрали рюкзаки и "встали на крыло". Вроде грустно, но птичьи наши души радуются солнцу, воле голубых гор, весне. "Воля, воля, воля, и не вернуться нам назад".
28 марта 1990. Возвращение
Встречающие – есть. Мои давно здесь: онемевшие, вросшие в гудящую от поездов землю чахлыми клёнами.
И город уже нашёл меня сквозь вагонное стекло, залитое грязью странствий, и расстреливает в упор острыми шариками огней.
Флоридку встречает Лёнька с пятью бордовыми розами. Берёт её рюкзак.
А раскрытые ладони моих клёнов без остатка заняты мокрыми сумерками свердловской весны.
Люблю перрон. Люблю вокзал. Они не засыпаны осколками моих иллюзий. Я проношу над ними в состоянии эйфории всех своих смертничков (розовых, голубых и всегда нежных) дальше. Кладбище за чертой вокзала. Там:
где шкатулка города щедро раскрывается, переливаясь огнями;
где в общаге архитектурного, под вывеской "Жанна, я люблю тебя. Вовка" действительно живёт Жанночка и ждёт Славу;
где Влад, уперев палец мне в плечо, говорит о женщинах-иудах;
где Любка, беременная от Графа, выходит замуж за другого, убегая от любви;
где Бельковы до свадьбы спешат сдать петрографию;
где Сергей Ефграфович ушёл на Приполярный;
а подарок Валеры – значок спасотряда – теряет теплоту.
1–2 апреля 1990. Копейск. Что такое женщина?
…
Ничего не изменилось в этом городке! Так же, пройдя из одного конца проспекта в другой, плавится в сковороде заката оранжевое солнце, перегородив шоссе на стыке с горизонтом. Так же в оранжевый дым уходят люди и въезжают машины, становясь чёрными точками в преддверии небытия.
А вечером я шатаюсь по акварелям своего детства. Асфальт вторит мне серебряным позвякиванием. Я остерегаюсь резких движений, боясь разбить эти прозрачные сумерки, сломать невзначай кованые ветки. Апрель – фарфор, серебро, акварели.
Встречаюсь со старыми приятелями, точно листаю старый фотоальбом. Мной движет чувство ленивой сентиментальности. Ничего более. Живой жизни тут нет. Да и во мне ищут отблески минувшего. Но и их нет. Увы, увы.
Что же есть? Знакомые светильники городских огней да въевшийся в память шум ночного шоссе за окном. Светофоры, что с наступлением сумерек до утра мигают только одним, жёлтым, глазом, обещая чудо, которого не произойдёт. "Раз-два-три, раз-два-три".
Женщина…
– Женщина не несёт прогресса, – это, естественно, Измоденов.
Мы едим дрянное мороженое и пьём дрянной кофе в дрянном месте. Его познания о женщинах всё пополняются, выводы всё совершенствуются и тоже эмпирическим путём:
– Почему вы все такие глупые? Даже лучшие экземпляры…
Ох уж этот вечный Измоденов. Ох уж этот пьяный день. Мне жаль Измоденова, потому что во многом он прав. Давний вопрос: "Знание есть счастье?" Но не для меня.
Прогресс, позиции, идеи, принципы – одёжка, чешуя, когда меня переполняет солнце. Пришла весна. И теперь мне ближе блудливые кошки, мне интересней запах неродившейся травы…
Ухал филин. Синие густые звуки падали в снег, ещё хранящий цвет ночи и холод зимы… Я должна была взорваться, как бутылка шампанского: в моих пальцах струилась давняя страсть, тяжёлая и непрозрачная, так похожая на выдержанное вино. Губы набухали ею, грудь… Как странно чувствовать в себе женщину.
6–7 апреля 1990. Эпиграф: "Судьба человека – это нрав его". (Кто сказал? Не помню)
На золотистой зебре этого дня я доехала до финиша. Золотистая полоса – прогретый солнцем и пахнущий сосной воздух. Голубая полоса – дуновение снега и уцелевший случайно лоскут зимнего сквозняка. Шастая среди этих полос, я была счастлива. Бездумно, но глубоко – до самого дна. Мне нравились снежные веснушки – рыжие кусочки тонкой сосновой коры и бороздки старости. Мне нравилась весенняя лёгкость наших женственных пейзажей. И ручейки на теневой стороне Чёртиков.
Улыбаясь и напевая, добралась я до вечера. Зебра моя погрустнела у корпуса "В" и медленно, начиная с золотых полос, растаяла.
Финиш
Человек-легенда (Сергей Ефграфович, вернувшийся с Приполярного), склеивая фильм, говорил Юре: "Ну-ка, разберись с ней. Совсем бояться перестала". А я отвечала: "Сволочи…изверги" – и искала ножницы. Радость встречи уходила, таяла, оставались нервные толчки. Неумолимо жестоким прибоем (чего?) меня неотвратимо било об эту скалу (Сергея Ефграфовича я имею в виду). Участь мёртвых водорослей и дохлых рыб. Но я-то была живая. И мне было больно. А прибой зверствовал. Раз – я под каким-нибудь предлогом открываю двери 411-й, два – отлив – ухожу. Потом по новой. Нет сил ни уйти, ни остаться.
Усталость и раздражение. Учащённое дыхание на сером, грязном песке, скользкая галька в судорожно сжатых кулаках. Прибой отпустил только в тишине чужого уюта, где на меня снизошли покой и сознание собственной глупости. Застарелая страсть и детские комплексы – страшнейшая смесь.
7 апреля 1990
Сегодня на повестке дня.
"Ребята, давайте любить друг друга, сквозь ненависть и все наветы. В порыве нежности ко всем. Граф. Ночь с 5-е на 6-е".
"Разгильдяи всех мастей! Приглашаем на торжественный гадюшник (Бельковы)".
"Собрание-разбор для всех, кто был в марте в Алма-Ате, состоится…"
"Лекция на тему "Проблемы безопасности в альпинизме" (Сергей Ефграфович)…"
"Кому нужна стропа, обращаться…"
Обращаться, состоится, давайте, любить… Мир движим глаголом, я слишком люблю прилагательное.
9 апреля 1990.
"И каждая пробка нацелена в лоб"
(отчёт о "торжественном гадюшнике")
…
Если не рыться в цветной куче эмоций, остатках Праздника, а сосредоточиться на жёстких конкретных фразах.
Сергей Ефграфович: "Чем больше человек способен управлять своими эмоциями, тем больше он человек".
Граф: "Любовь – это скотство, унижение. Полное отсутствие контроля над своими поступками. Унижение".
Любка: "Хорошие вы ребята, но устала я от вас. И слава богу, что уезжаю".
…
Что у меня: брызги, дребезги, осколки.
Лепестки засохших роз, бычки, блевотина на полу, винные лужи на столе. Ах, когда кривая этой жизни с размаху врезается в Праздник! В какие яркие краски рядится она! И как потом серый ветер равнодушно треплет цветные лоскутья!
…
Граф о Танюшке, резвящейся на кровати около Измоденова: "Что вы к ней пристали? Счастливая женщина! Унижение, нет – какая ей разница? Счастлива. Примитивно".
Он же о том же: "А что надо-то? Припасть ухом к родной груди".
Измоденов: "Приятные твари эти женщины. Руки так сами и тянутся".
Бутусов: "Мы в любой заготовке обязаны увидеть деталь".
…