* * *
- Здравствуй, милый! Как я рада видеть тебя!
И я всегда рад ее видеть. Что бы она ни говорила.
-Ученый, ты жизнью доволен?
- Доволен.
- Ты доволен только собой или жизнью?
- Жизнью.
- А ты что-то меньше самодоволен, чем раньше. Какой большой стал! Или толстый?
- Как у тебя-то дела?
- Да все так же. Работаем. Мама уехала отдыхать. Мы на даче. А вы все теперь такие недоступные! Важные стали. Кого ни встретишь. Одно и то же. Все ученые, даже те, что не ученые. Я все Витьку встречаю. Я вас все равно всех люблю. Очень хочу повидать вас.
- И мы, Таня.
Улыбка все ж у нее немножко снисходительная, пьедестальная.
- Ты ведь живешь напряженной интеллектуальной жизнью. Или тебе, наконец, надоело? Читаешь много, да?
- Много, да.
- Театр ты не любил. Редко ходил. И сейчас мало бываешь, да?
- Да.
- Дай мне твой новый адрес. Может, сообщить что-нибудь придется. Телефона ведь нет?
- Нет.
- Мне сюда. Звони. До свиданья.
- До свиданья, Тань.
* * *
Помню, после одна наша общая приятельница услужливо сказала мне, что во времена нашего расставания у Тани был горячий роман на факультете. Все не так трагично.
Трагично! Для кого?
Речь идет обо мне.
* * *
- Кто там?
- Это я, Таня.
- А, заходи, дорогой, заходи. А я совсем здорова. Видишь, хожу без палочки и совсем не хромаю.
Она прошлась по коридору и вернулась обратно.
- Ну как?
- По-моему, даже походка прежняя.
- Ну конечно, по линии скромности у тебя прежняя недоработочка. И если мы выйдем на яркий свет, ты, конечно, скажешь, что на лице моем изъянов никаких?
- Я бы сказал, но не мне судить. Лично мне нравится.
- Ты моя прелесть! Вам, ученым, даже когда вы врачи, нужен объективный подход или еще что-то сложное.
- Да, уж такие они, ученые, уроды.
- Нет, дорогой, это я теперь урод - навсегда. А что ж ты один пришел? Ни Витьки, ни Толи, ни жены? Ах да, ты навестил свою больную. У меня все прекрасно, доктор, все замечательно. Кофе будешь?..
1963 г.
РИСК
- Ну а теперь что?
- Теперь жду, что будет дальше. Не выхожу из отделения.
- Ты даешь! Шеф-то как?
- Стараюсь на глаза не попадаться.
Громадный, неправдоподобный рост. Такой большой человек должен быть только хорошим. Если при таких размерах да еще быть плохим - было бы нечто фантастически ужасное. Я всегда получаю эстетическое наслаждение, глядя, как он оперирует. У него большие руки. Правильные руки. Богом данный хирург. Такие, наверное, редко рождаются.
На третьем курсе он ловил на улице беспризорных собак и устраивал из профессорской папиной квартиры и экспериментальную операционную и виварий. Учился давать наркоз. Учился оперировать. Бедные родители!..
После института, где-то на селе, он уже оперировал, как я стал только сейчас. Попробуй заставь такого писать подробные, как у нас говорят, "для прокурора", истории болезни. И до сих пор пишет истории болезни так, что показать их начальству или студентам невозможно. Он слишком большой и широкий для педантичных записей. Он и не ученый в привычном смысле слова, а просто Большой Хирург.
Теперь он мучается.
Больной семьдесят пять лет. При таком возрасте решиться на операцию вообще трудно. А когда он увидел опухоль, занимавшую весь желудок и ножку селезенки, стало ясно - оперировать нельзя. Не выдержит. Но ни одного метастаза! Опухоль удалима! Что делать?
Оперировать - почти наверняка убьешь.
Не оперировать - наверняка сама умрет, но... позже.
Своими руками убить или приговорить? Что выбрать?
А все-таки оперировать - использовать оставшиеся полшанса. А вдруг выживет сейчас и будет жить потом! Но может ли хирург, оперируя, рассчитывать на "вдруг"?
Не имеет права!
Скорее всего эту операцию она не выдержит. Удалять весь желудок, да еще селезенку, сшивать кишку с пищеводом. Семьдесят пять лет. Кто нам, хирургам, дал право лишать человека последних трех - шести или бог знает сколько там месяцев? Мало ли зачем человеку они понадобятся! Ведь последние!
Пойти на эту операцию - пойти почти на сознательное убийство.
Но не использовать хоть такусенький шанс!.. Реши-ка за несколько минут вопрос о жизни чужого когда-то тебе человека!
Слушается дело о жизни!
Нередкая мысль: самое дорогое - это человеческая жизнь! Но ведь это не просто слова. Подумать только! Умереть! То есть не жить. Никогда не существовать. Ничего больше не знать. Не чувствовать. А если это совершено еще и против естества - насильственно? Такой грех ведь холодно и не осмыслишь. Это так же трудно осознать до конца нормальной мыслительной системой, как понятие "вселенная".
Насильственная смерть! Это же должно расцениваться как абракадабра. Это и есть абракадабра - неосмысленная бессмыслица.
Я глубоко убежден: провидение или естественная логика существования - что одно и то же - всегда наказывает за убийство, за жестокость, за издевательство над человеческим организмом (именно организмом).
Убийство несовместимо со здравым смыслом, с существованием. Не вдаваясь в законы развития истории, чисто эмоционально я убежден, что могучая и мощная империя Филиппа II развалилась прежде всего потому, что смерть на костре он возвел в ранг государственного принципа. Якобинцы погубили себя, вступив в противоречие со здравым смыслом, подняв гильотину выше головы.
Решив и поняв, что оперировать эту больную, удалять ей весь желудок невероятно опасно, он все же произвел радикальную операцию.
Кончил ее в половине второго. Сейчас восемь часов. Как можно уйти сегодня из больницы? Но через час придет шеф со своим вечерним обходом тяжелых больных. Надо успеть убежать. Что сказать шефу? Он мудр. Шеф-то хорошо знает, что оперировать было нельзя. Скажи ему - убьет! У каждого своя точка зрения на право хирурга рисковать. Рискуешь больным, собой, отделением.
И мне поручено осторожно сказать правду. И я же должен подать знак, когда можно будет вернуться к больной.
- Как дежурство? Все в порядке?
- Да ничего. Утомительно, когда никого не везут.
- Ха, утомительно! Молодежь! Ложись и отдыхай, коль спокойно пока.
- Да ведь покоя-то нет. Все ждешь чего-то. Ей-богу, я от операций меньше устаю, чем вот от такого ожидания. Всю ночь оперировать легче, чем слоняться и ждать.
- А как послеоперационные?
- Да тоже все спокойно. Только вот после сегодняшней операции Симонова требует наблюдения. Давление ничего. Мы ей кровь перелили. Впечатление, что она хорошо пойдет. Подождем четвертого дня.
- Чего несешь? Там же пробная. Что ждать четвертого дня?
- Да там не было ни одного метастаза. И опухоль не так чтобы очень большая. Только вот к селезенке подходила.
- Ты что? Я ж подходил к началу операции. Там же, если делать, так тотальную! Да еще с селезенкой!
- Конечно. Но давление было хорошее. И вообще она ничего была.
- Так он что, сделал радикально?! - Глаза у шефа стали треугольными.
- Да она ничего, хорошая. Пойдемте посмотрим. Там все в порядке.
Больная была действительно ничего. Немного бледна. Переливалась кровь. Сидела рядом дочь ее. И пульсишко был ничего.
Уходя, шеф сказал, что, если больная помрет, и ему и мне он запретит оперировать в течение трех месяцев.
Это предел недовольства и раздражения. Мало того, что санкция высока, но он заодно и меня трахнул. А я-то при чем? Но молчу. Во-первых, нелепо в такой момент возражать. А во-вторых, мне даже лестно. Так сказать, сподобился. Может быть, за одинаковых держит? Нет. Это только в моменты крайнего раздражения.
Можно звать его обратно. Опасность миновала. Отбой.
Только вот за эту миссию дипломатическую я под угрозой.
А дальше началась нервотряска.
Первая ночь спокойна. На следующий день давление восемьдесят. Уколы. Лекарства. Кровь. Кровь. Бледность. Пульс больше ста. Может быть, кровотечение? Гемоглобин - нормальный.
Он, конечно, не отходит от больной. Только на несколько минут. Для разговора с шефом.
Что же это, кровотечение или сердечная недостаточность?
Снова наблюдение. Снова переливание.
Идет время.
А к вечеру давление восемьдесят. А потом девяносто, девяносто пять...
Когда я уходил, оставив его наедине с ней, давление было уже сто пять. Он мог бы и пойти поспать. Да разве доверишь! Я не осуждаю его, хотя дежурные могут быть и в обиде. У нас нельзя работать с недоверием друг к другу. Поэтому я бы сделал исключение для главных хирургов в больницах и клиниках. Они должны принимать и увольнять только по своему усмотрению. Или увольнять надо их. Как могут работать два хирурга, если один другому не доверяет? И чтобы увольняемый не обижался: просто не сошлись характерами... Как и в любви. А в трудовой бы книжке писали: "Не ужились". И не обидно, и не препятствует поступлению на работу в другом месте.
Он целую ночь с больной. То кровь. То банки. То строфантин внутривенно. То бог его знает что!
Утром он стал еще длиннее. Наверно, потому, что похудел. К тому же все время в палате ее дочь. Это тоже очень нервирует. А что делать? Не разрешить? Тоже ведь не дело.