* * *
Через неделю после новогоднего вечера я ей позвонил и просил аудиенции. Мне назначено было свидание.
Мы опять - по тому же маршруту. На этот раз инициатива разговора у меня. Я хвастался. Я рассказывал про нашу компанию:
- Витька талантлив безмерно. Он хочет быть физиком. Пойдет в университет. Но чем бы он ни занимался - он всюду будет блестящ. Он очень умен и талантлив. А Толя - тот все колеблется. Через год школу кончать, а он все колеблется между историей и математикой. У него даже эти две привязанности некоторым образом сливаются. Он историю цифровую хорошо знает. Любую дату тебе скажет. Даты жизней, даты правлений, революций. И вообще он очень разносторонне эрудирован... А Митька!.. А Юрка!..
- Хвалишься ребятами. Про себя-то нечего рассказать?
Я никогда не был скромным. Я про себя рассказывал. Но тогда я этого не понимал, а сейчас понял - то была высшая слепая хитрость любви. (О первой любви можно говорить патетически.) Я исходил из принципа: "Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты".
А когда мы стояли уже на лестнице у входа в ее квартиру, я торжественно вынул два билета на "Золушку". Дом старый, и вход в квартиру отдельный, прямо с улицы открывается дверь в квартиру.
- Нет. Я не пойду.
- Почему?
- Не хочу.
- Ты ж хотела?
- А теперь не хочу.
А я думал: "Не хочет. Не хочет от меня брать билеты. Ей неприятно у меня брать билеты. Она же хотела пойти на "Золушку"!"
А теперь я думаю, что она не знала, наверно, как ей поступать дальше. Со мной идти вроде неудобно. Брать билеты и идти с кем-то - тоже. А я об этой стадии даже и не думал тогда. Если бы этот вопрос стал? Если бы мне идти с ней? Это для меня тоже, наверно, тогда было невозможным.
- Нет, не пойду. Возьми билеты и иди сам. С Витькой, Толей, с кем хочешь...
И убежала. А я положил билеты на ступеньку и ушел, почти глотая слезы.
Она не хочет взять билеты, потому что я достал. Если бы я ей нравился - билеты она б взяла. А я ей не нравлюсь. Что же мне делать? (Как будто в таких случаях надо что-то делать!)
С этого дня я стал вести дневник. В дневнике не было ничего, кроме описаний моего отношения к Тане. Таня. Танечка. Разными буквами по горизонтали и по вертикали я писал ее имя, и это было самое сюжетное на целую тетрадь. Чем больше я писал, тем больше я настраивал себя на любовь. Дневник меня заводил. И вскоре он уже пришпоривал настоящую любовь. До дневника все это было проблематично и гипотетично.
Через неделю я уже все называл своими именами: "Я люблю ее. Она меня не любит. Я не знаю, что делать!" И так далее...
Я ходил с ребятами под ее окнами. Я все знал через других девочек. Она была на "Золушке". И мне становилось легче.
Все шло в дневник. Дневник начинал приобретать мистическую силу. Только напишешь слово в виде очень осторожного предположения, и оно возвращается в голову уже с полной убежденностью, что так оно и есть на самом деле.
У меня всегда так. Если я совру, то это остается просто враньем. А если и напишу вранье, то уже на половине фразы я твердо убежден, что так оно и есть. Чем это может кончиться?
А в дневнике запись: "Она любит кого-то другого. Неужели это!.." Дальше начинались длинные перечисления предположений.
Я пытался ее встретить по методу, который в дальнейшем мы называли "методом случайных встреч" и который опровергал точку зрения крупных писателей и философов: "Случайность тем и случайность, что ее нельзя предусмотреть". Можно было, конечно, позвонить, но я считал нас в глубоком разладе. Можно было встретить только "случайно".
В апреле метод "сработал", и я встретил.
- А, как я тебя давно не видала! Почему ты не звонил? Я хотела тебя поблагодарить за "Золушку". Мы с мамой ходили.
Она всегда была очень светской. Это было великолепно: "Спасибо... Я с мамой ходила... Отчего ты не звонил?" Тогда я еще не воспринимал светскость как красиво сказанный трюизм. Но истина общеизвестная всегда будет привлекательна, потому что понятна всем - "как в жизни". А красиво сказанная и ясная, как апельсин, истина - привлекательна вдвойне. Я был очарован беседой при этой "случайной" встрече.
В дневнике я потом писал: "С мамой. С мамой? А может, не с мамой? А может, даже не с подругой?!" Если бы не дневник, мне и в голову такое не пришло никогда.
А ну дай шпоры!
- Приходи ко мне. Ну хоть завтра. Сегодня я не могу. Придешь?
В тот день, до самого завтра, я ничего не придумывал в своем дневнике. Я ждал завтра. А дома у нее мать мне сказала:
- Ты не обращай на нее внимания (не больше и не меньше!), на дуру (это еще куда ни шло). Неприлично она с билетами поступила. Даже спасибо не сказала.
Да это я хотел благодарить, что взяла билеты и на эти билеты в театр пошла.
* * *
- Капризная, думаете?
- А кто ж ее знает.
Я посчитал пульс - он был вполне сносным. Сам померил давление - оно было нормальным.
-Ты что занялся - нам не доверяешь?
- Нет. Просто писать историю неохота, а заняться чем-нибудь надо.
- Иди, иди, пиши. А то всю ночь придется заниматься писательством.
- Ночь все равно пропала. Раз вы ее не берете в реанимацию и она будет у нас в отделении, значит, мне придется сидеть и смотреть за ней.
- Зачем? Все в порядке. Пусть лежит и спит.
- "Зачем, зачем"! А затем. К больному человеку надо подходить как настоящие врачи, а не как ученые к объекту исследования или проезжие путешественники к разным диковинкам.
- Что с тобой, старик? Ты читаешь лекцию студентам или работаешь?
* * *
А потом мы встретились с ней, когда уже и я был женат. У меня была дочь.
- Здравствуй, дорогой. Как я рада тебя видеть! Почему никогда не зайдешь к нам? Ну ты, конечно, доволен всем. Хорошо работаешь... Мы приехали недавно из Финляндии. Это так интересно... В прошлом году мы были в Австрии... Вы совершенно зря не ездите никуда. Это так интересно! И главное, это надо. Столько узнаёшь! А почему ты действительно не ездишь?
- Да денег нет.
- Ну, это уже глупость. Ведь книги ты покупаешь. Это так же нужно. В конце концов деньги можно занять. Мы-то очень много работаем.
- А из чего отдавать? Я пока буду как Жюль Верн - он ведь сидел дома, а знал, что делается на всем шарике. Вот подожди, Тань, стану я знаменитым врачом, будут ко мне приезжать из Финляндии лечиться и из разных городов с красивыми названиями, вот тогда и я буду ездить.
- Ну ладно, а как вообще твоя жизнь? Жена все там же работает? Она мне очень понравилась.
- Жизнь моя нормальная. Работает там же. Она мне тоже понравилась.
Похохотали немножко.
- Она довольна работой?
- Нет. Скучно ей на этой работе.
- Ну что ты? Там такая светская обстановка - это как раз для нее.
Эх, Таня, Таня!
- Скучная работа, понимаешь...
- Зато там есть другие прелести. Ты чудесно выглядишь. Только стал толстым. Даже не так толстый, как какой-то большой, внушительный. По-прежнему читаешь много?
Все время по лицу блуждает улыбочка, какая-то улыбочка. Необычная. (Улыбочка "уточкой".)
- Слушай, я тут встретила твоего Витьку. Мне нужно было написать в журнал о физиках. Ну, я обрадовалась, думала с ним вместе, в соавторстве. Ему, как физику, карты в руки. Но он меня быстро поставил на место. Он ученый - я так поняла. Он всегда был очень умен, Витька.
- Конечно, ученый. А ты что, не согласна?
- Вы все так швыряетесь этим словом. Все вы, вся ваша компания стала сплошь ученая. Ты уже кандидат?
Я покорно подставляю голову. Я не могу с ней спорить. Я даже иногда поддакиваю, когда не совсем согласен. А чаще, когда не согласен, подхихикиваю.