* * *
Весной, незадолго до окончания школы, Женька пошел на свадьбу. Гуляли, как принято, с размахом. Посреди вечера подошла к нему соседка, лет под тридцать молодая бабенка, пьяненькая, размалеванная, с размазанной по лицу тушью для ресниц. Пригласила паренька на танец, прижалась всем жарким телом, пачкая помадой, зашептала в ухо:
- Ох, Женечка, какой ты стал большой и сильный…
Затащила Женьку в какую-то то ли комнату, то ли чулан - он в темноте так и не разобрал. Пыхтя, как паровоз, молча полезла к нему в штаны. Ворвался разъяренный муж, влепил неверной оглушительную оплеуху, когда она, как куль, рухнула, наподдал еще ногой. Схватил Женьку за шиворот и поволок на улицу. Ошеломленный, тот не сопротивлялся. Легко увернулся от первого удара, уклонился от второго. Когда рогоносец схватил дрын, "Свинцовый кулак" ударил сам. У мужика подломились колени, падая, он грохнулся затылком о камень, очнулся только в больнице. На больничной койке провалялся месяца два, выписался с задумчивым взглядом, на вопросы отвечал невпопад, некстати ухмылялся. Упоминая жену, постоянно высказывал готовность вступить в половую связь с ее матерью, употребляя при этом самое распространенное в России оскорбление.
Семнадцатилетнего Женьку судили. Адвокат блистал, его речи были гневными и обличительными. Он говорил о нравах, морали, уповал на то, что его несовершеннолетнего подзащитного хотели совратить и вынудили обороняться, защищая собственные честь и достоинство. Люстрикову дали пять лет. Сжалились над парнем, уточнив - условно. Предупредили, чтобы вел себя тише воды.
Если бы Женьку задержали после драки в пивбаре, его условный срок грозил превратиться в реальный. Ради солидарности и выручки бывшего соседа он рисковал свободой. Я стал изливать ему свою особую благодарность, путаясь в причастных и деепричастных оборотах - меня переполняли хмельные эмоции, хотя к тому времени, кажется, уже начал трезветь.
Внезапно меня осенило. Пораженный догадкой, замолк на полуслове, спросил неуверенно:
- Так эти, огоньковские, это не вы ли? А я все думал, думал…
- А ты бы поменьше думал, артист, - перебил меня Серега. - А то вон у тебя от мыслей на голове уже волос почти не осталось. Тебе теперь не Пушкина играть, скоро роль Ленина предлагать будут, - он весьма выразительно кивнул на мою уже вполне заметную проплешину на голове.
Шутка получилась обидной, но смешной. Мы все беззаботно рассмеялись. Обменялись номерами телефонов и дружески расстались.
* * *
Перед премьерой "Границы" я позвонил им, встретил у входа в Дом кино, вручил билеты. Они были явно польщены, преподнесли мне огромную корзину цветов, держали себя с солидным достоинством. Сергей на банкете произнес за меня тост. Очень трогательный. Виктор тоже сказал несколько проникновенных слов. Женя согласно кивал, весь вечер называл по имени-отчеству. Время от времени мы встречались. Ребята стали приглашать меня на свои вечеринки, неизменно просили взять с собой гитару. Я не отказывался, пел для них с удовольствием. Мне было интересно в их компании, и сами они были мне интересны.
Бурные, правильнее сказать - бешеные девяностые наложили и на них свой отпечаток. Даже сленг теперь был иным, некоторые слова, не понимая их значения, я просил пояснить, старался запомнить, и сам потом со вкусом повторял, полагая, что иду в ногу со временем. Хотя шли, даже мчались - они, а я лишь брел, не поспевая за стремительными событиями страны, в которой царили невообразимые хаос и раздрай, неподвластные сознанию простого человека. Но как раз онито, бывшие мальчишки, а теперь молодые, но уже вполне повзрослевшие, прекрасно, как я видел, ориентировались в этой новой жизни. Потому что приоритеты расставляли сами.
* * *
Рассказывая при встречах о себе, они без всякого бахвальства говорили о своем бизнесе, открытых ими магазинах. А однажды буквально ошеломили меня известием о том, что приобрели (это стало называться мерзким словом "приватизация", от которого так и несет похабщиной) в собственность высотную гостиницу на престижном проспекте, носящем имя вождя мировой революции - к счастью для народов так и не осуществленной. Нынешние олигархи, ограбившие страну, могли такие гостиницы покупать каждый месяц, но тогда я смотрел на ребят, как на пришельцев с далеких планет - настолько фантастически это звучало. Видя мое изумление, мне солидно и обстоятельно объяснили, что гостиничный бизнес во все времена и во всем мире считается самым перспективным и приносящим хорошие дивиденды - они так и сказали, эти молодые бизнесмены, ничуть при этом не рисуясь.
Много лет спустя я как-то задумался. Почему именно они, ребята из Огоньково, стали притчей во языцех? Почему именно их стали называть "самой опасной российской группировкой"? И думаю, нашел все-таки ответ. Ведь я неплохо их знал, слухам не верил, а верил своим глазам.
При тоталитарной системе все мы ходили строем и никто не высовывался - опасно было. Свобода, как известно, развращает. Почуяв безвластие и анархию, которую пытались выдать за демократию, каждый пошел в свою сторону, считая, что вот он-то и есть самый умный, самый сильный, самый достойный или, как теперь говорят, самый крутой. А когда рядом оказывался кто-то еще круче, читай - успешнее, это вызывало зависть, частенько перемешанную с яростью. Новое общество развитого бандитизма сформировалось так же легко и естественно, как у новорожденного, после первого крика, возникает естественная потребность дышать.
Именно в те годы появилось выражение "жить по понятиям". Вроде, ничего плохого. Хотя смотря какие понятия. У моих друзей понятия были четкие. Они сформулировали их фразой: "Чужого не возьмем, свое не отдадим". Они были молоды, честолюбивы, частично сохранили юношескую наивность, верили в свои силы. Они никому ничего не отдавали, не боясь ни натиска, ни должностей; никогда не предавали и не сдавали своих, какие бы посулы ни обещали им за это. Их независимость и сплоченность кого-то просто раздражала, а у иных вызывала ненависть, стремление покарать непокорных, сделать такими, как все. Но огоньковские упрямо общим правилам не подчинялись, "в стойло" не шли, шеи под чужое ярмо не подставляли. Ребята они были дружные, все, как один, спортивные, страх им был неведом. Одним словом, постоять за себя могли.
* * *
Поначалу все эти сосновские, волчанские, лебединские и более мелкие хищники просто поражались такой независимости безвестного молодняка. Но уже тогда в их руках были огромные капиталы и они теперь жаждали не просто богатства, этого им казалось мало, они жаждали власти. И в первую очередь - власти над людьми. Покупая на корню окружение "гаранта конституции", который либо теннисной ракеткой размахивал, либо маялся с похмелья, эти "акулы" подкупали прессу, милицию, всех, кого можно было купить. А купить в этой нищей бесправной стране, какой тогда была Россия, можно было почти всех и все. Продажность власти сначала стала необходимым источником сытного существования, возможностью вырваться из нищеты, потом превращалась в образ жизни. Глумливо и кощунственно продажные называли свое вероломство - бизнес, неизменно добавляя, словно их это могло оправдать в собственных глазах: "Ничего личного, только бизнес". Хотя вряд ли. Ни в каком оправдании они, развращенные деньгами и безнаказанностью, не нуждались.
Охочие до сенсаций - сенсации, чем невероятнее, тем лучше, оплачивались дороже - журналисты раздували изо всех сил кадило своих страшилок. И если в стране совершались какие-то громкие преступления, то их немедленно приписывали "огоньковским". Милицейские сообразили быстро, да им, судя по всему, и настойчиво подсказали, что очень удобно сделать непокорных крайними. В стране, где убивали и грабили прямо на улицах, где люди по вечерам стали бояться выглянуть из дому, так славно было найти виноватых, наказать примерно, да так, чтобы все узнали - мы нашли исчадие зла. И заточили в узилище. Вот их и заточили.