Скарлетт Томас - Наша трагическая вселенная стр 18.

В тот день в Шотландии, вручив друг другу подарки, мы рано легли спать. Спор о буддийских притчах грозил перерасти в ссору, к тому же все мы были расстроены судьбой Жены Лота, особенно после того, как Ви рассказала о людях из монастыря, с которыми она там общалась. На следующее утро я вместе с Ви и Фрэнком пошла на пляж. Ви сидела на камне и смотрела на море, а Фрэнк занимался гимнастикой тайцзи. Я устроилась на другом камне и смотрела на них обоих. Спустя некоторое время Ви разделась - на ней был старый купальник в красно-белую полоску, - завизжала, нырнула в ледяную воду и завизжала еще раз. Несколько минут она бултыхалась, как золотая рыбка в пакете с водой, но только это был редкий вид золотой рыбки - говорящий. Она кричала:

- Ай! Ай! Холодно, черт-черт-черт, холод собачий!

Потом она поплыла, размахивая руками - у нее получалось что-то вроде баттерфляя, только задом наперед, и выглядело это одновременно изящно и смешно. Я-то знала, что таким образом Ви как умеет сливается с вселенной, отчего та тоже становится одновременно изящной и смешной. Лично я на подобную связь не была способна. Я не сомневалась в том, что, попытайся я соединиться с вселенной, она бы вытолкнула меня точно так же, как море выталкивало все эти суденышки, чьи остовы обрамляли берег.

- Все в порядке? - крикнул мне Фрэнк.

- Да. Только холодно, - крикнула я в ответ. - Особенно когда смотришь на Ви. У меня из-за нее мурашки!

- Хочешь сделать пару упражнений?

- Каких? Тайцзи?

- Ага. Иди-ка сюда. Сразу согреешься.

Я пожала плечами и направилась к нему. Он показал мне несколько движений, но все они были какие-то неуловимые, и я почти ничего не поняла. Я пыталась повторять за ним, но теплее мне от этого не становилось. Тогда я стала просто прыгать на месте, наблюдая за тем, как он занимается.

- Вот это мне никак не дается, - сказал он и изобразил что-то очень плавное. - Называется "Отнеси тигра к горе".

Я прекратила прыгать и улыбнулась.

- Хорошее название. И упражнение выглядит симпатично.

Брызги стали тише: Ви больше не возмущалась и теперь спокойно плыла к маяку. И все равно в каждом ее движении была видна энергия, которой у меня, похоже, не было. Мне не хотелось бороться. Я не видела в этом смысла. С чем мне бороться? С Кристофером? С матерью? С "Орб букс"? Со своим романом? С самой собой? Или, может, побороться за Роуэна, который для меня слишком стар и которому я не нужна?

- Кажется, у меня небольшая депрессия. Пройдет.

- Не забывай, что у тебя есть мы. Если хочешь, можешь пожить у нас в Лондоне.

- Спасибо, может, и в самом деле приеду, - ответила я, хотя прекрасно знала, что у меня нет ни денег на билет, ни достойного объяснения Кристоферу, зачем мне туда ехать.

- Ви как-то раз сказала мне, что если попросить море о помощи, оно никогда не откажет. Я пробовал несколько раз. От этого вправду чувствуешь себя лучше. Может, попросишь море помочь и посмотришь, что будет? Или просто расскажешь ему о своих проблемах? В конце концов, оно достаточно большое, чтобы вместить их в себя. Можешь набрать камней покрупнее, придумать, какую из твоих проблем каждый из них будет олицетворять, и бросать их в воду. - Он пожал плечами. - Не знаю, может, тебе все это кажется хипповским бредом: ты ведь куда прочнее стоишь на земле, чем мы с Ви. Но иногда бывает полезно сосредоточиться на чем-либо конкретном и отпустить все. Море может в этом помочь.

- Спасибо, Фрэнк. Я постесняюсь делать это сейчас, но, если станет совсем туго, я подумаю. Когда вернусь домой, поеду в Слэптон-Сэндс. Там полно больших камней.

В последний вечер в Шотландии все напились тернового джина, и мы с Клавдией стали вспоминать самые несуразные варианты зеб-россовских романов, которые нам когда-либо приходилось отклонять. Один был написан от лица кошки, в другом фигурировало воплощение Будды.

- Помнишь странную дзенскую притчу из той рукописи? - спросила меня Клавдия.

- Там их было много разных.

- Ну ту, в которой сумасшедшая старуха сжигает хижину монаха.

- А, да, припоминаю. Но смутно.

- Одна старуха годами заботится о монахе, пока тот медитирует. Эта притча? - подхватила Ви. - Она его кормит, поит, шьет ему одежду, а через двадцать лет посылает к нему проститутку, чтобы та бросилась нашему монаху на шею: старуха хочет посмотреть, как он сумеет применить свою мудрость, обретенную за годы занятий медитацией. Он давал обет безбрачия, но сможет ли устоять? Монах говорит проститутке что-то поэтическое о старом дереве, растущем на холодной скале, и объясняет ей, что в нем "нет тепла". Когда отвергнутая девушка рассказывает об этом старухе, та приходит в ярость оттого, что двадцать лет помогала человеку, а тот за все это время так и не научился состраданию. И вот старуха идет и сжигает его хижину.

- Да, точно. Бесит меня эта притча, - подытожила Клавдия.

- Почему? - удивилась я. - А мне она понравилась.

- Потому что в ней нет ничего полезного. Там говорится лишь о том, что психованная старая карга вцепилась когтями в несчастного монаха и поступила по отношению к нему жестоко только потому, что он оказался не точь-в-точь таким, каким ей хотелось его видеть. Вообще-то отличный сюжет для хоррора, как один человек задался целью разрушить жизнь другому, словно маньяк-преследователь.

- Ну это если смотреть на все глазами монаха, - уточнила я.

Мы снова немного выпили, и тут Клавдия напомнила мне еще об одном романе, который мы не стали публиковать: там рассказывалось о девушке-подростке, она увлекалась садоводством и случайно вырастила у себя в саду хищные говорящие растения, и те стали ее единственными друзьями. Мы обе принялись хихикать и вспоминать всякие жуткие места из этого романа, вроде такого: "Мы растем с начала времен, Мелисса!" или "Ты тоже узнаешь изысканный вкус синей мясной мухи и станешь одной из нас!".

И тут Ви ни с того ни с сего вдруг набросилась на меня:

- Господи, Мег, когда же ты наконец поймешь, что мир куда сложнее, чем предсказуемая формула? Ты так боишься воспринимать жизнь всерьез - неудивительно, что ты никак не одолеешь этот свой роман!

Если бы в начале предложения не было моего имени, я бы решила, что Ви обращается к Клавдии. Раньше она меня всегда во всем поддерживала и не говорила ничего, кроме добрых и лестных вещей. Отреагировала я не лучшим образом.

- Как мне все это надоело, - сказала я еще до того, как успела подумать, что следовало сказать. - Неужели ты не понимаешь, что сочинить историю, у которой не будет формы, может каждый! Кто угодно способен придумать несколько поступков и связать их друг с другом! Дети постоянно этим занимаются. А настоящее мастерство - это то, о чем говорит Клавдия: когда делаешь все, что велел Аристотель, но делаешь это по-своему, так, как никто до тебя не делал. И это гораздо труднее, чем слепо следовать Аристотелевым указаниям. Знаешь, сколько требуется труда, чтобы придумать незатасканный сюжетный поворот или откровение для героя, которое не имело бы отношения к "неожиданному осознанию" того, что этот герой всю дорогу и так знал, а снизошло бы на него в результате развития событий и роста напряжения по ходу повествования как такового! Тебе бы надо перечитать Аристотеля, и тогда ты увидишь, что он пишет не только о том, как придумывать истории о бутылке с маслом, но и о создании настоящих осмысленных трагедий. Впрочем, да, они тоже предсказуемы в той или иной мере. Однако он говорит, что одна из главных задач автора - заставить слушателя или читателя испытать изумление, даже если история основана на формуле и написана в соответствии с законами вероятности и причинно-следственных связей. Настоящее искусство состоит в том, чтобы картина, сложившаяся в конце, нас удивила и чтобы мы удивились еще больше, узнав, что все фрагменты этой картины были у нас в руках с самого начала.

- Но ведь это жульничество, - возмутилась Ви. - Заставлять людей удивляться давно известной им истории - то же самое, что пробуждать в них желание каждые два года покупать новую кухню, новую одежду, новый имидж. Люди почему-то забывают, что "где-то уже это слышали". Подобные пересказы не позволяют им увидеть ничего нового. И они всю жизнь топчутся вокруг одного и того же.

- Как могут поступки героев, соединенные друг с другом, позволить людям взглянуть на мир по-новому? Я каждый день вижу какие-нибудь поступки. Но ведь это не искусство! Искусство должно создаваться искусно.

- А никто и не говорит, что в пространстве, разделяющем шаблонное повествование и всякие там поступки, ничего нет, - настаивала Ви. - Та жизнь, которая укладывается в рамки шаблонного повествования, наименее искусна. Разве нет?

Я не очень поняла, о чем она, и поэтому мотнула головой:

- Нет.

Я замолчала, но она ничего не сказала, и я продолжила:

- Ты считаешь, что Чехов так велик…

(Конечно, я и сама так считала, и Ви прекрасно это знала.)

- …Но даже Чехову не удалось сконцентрироваться настолько, чтобы написать роман. Ему это оказалось не под силу. Все свои самые яркие наблюдения и зарисовки он сохранял для этого романа. Но в итоге они так ни для чего и не пригодились, потому что это невероятно трудно, почти невозможно - сделать так, чтобы на протяжении восьмисот тысяч слов или даже больше сюжет держался и не расползался на части.

- Он был слишком занят - зарабатывал деньги рассказами и пьесами, - ввернул Фрэнк. - Кормил семью.

- Ну, в этом мы все похожи.