- Да ладно, сделаю, чего уж там… Пойду у Фархутдиновых машинку швейную попрошу, вроде они не спят еще…
Направляясь к выходу, она наткнулась на сидящую на скамеечке у дверей Ксюшу, моргнула удивленно:
- Ксюх, а ты чего тут сидишь? И где куртка твоя? Ты не принесла ее, что ли?
- Нет, мам, не принесла. Она там, у Лизы осталась…
- Здрасьте! А в чем на работу завтра пойдешь?
- Да не беспокойся, бабушка! Я ей свою куртку старую отдам! – расщедрилась Олька. – Ты иди за машинкой, иди… - подтолкнула она ее слегка в спину. - И, обратившись к матери, затараторила: - И ботинки мои тоже можешь взять, мамочка… Не идти же тебе на таких каблучищах, правда? А эти сапоги я завтра надену, ладно? Они к шубе больше подходят, чем к куртке…
***
О! Ксюха! Привет! Ты где пропала? – обнажил в кривой улыбке свои щербатые неровные зубы охранник Серега. – А я по тебе соску–у–у–учился… В обед прибежишь ко мне, а?
Ксюша бочком попыталась быстренько протиснуться мимо него в узком коридорчике подсобки, глядя себе под ноги и улыбаясь виновато, но не успела – наткнулась на выставленную перед ней и упершуюся всей пятерней в стену Серегину руку.
- Пропусти, Сереж… Опаздываю я… - подняла она на него просящие глаза и снова улыбнулась заискивающе.
- Ничего, успеешь! – усмехнулся Серега, наклоняясь совсем близко к лицу, отчего всю ее обволокло волной отвратительного чесночного запаха пополам с водочным перегаром. Давно немытые слипшиеся волосы Сереги упали на глаза, губы расплылись в довольной ухмылке. – Так придешь, я спрашиваю? Чего молчишь–то?
- Нет, Сереж… Некогда…Как–нибудь потом… - лепетала Ксюша, пытаясь высвободиться из под его руки и стараясь не дышать совсем, чтоб не выплыло вдруг на лицо выражение отвращения и брезгливости от мерзкого запаха, от вида засаленных волос, от щербатой наглой ухмылки… Нельзя, чтоб оно выплыло! Как же… Он же обидится…
- Ты чё?! – искренне возмутился Серега. – Как это - некогда? Во дает! Всегда было есть когда, а тут – здрасьте! Ты чё это?
- Пусти… Пусти, пожалуйста! – отчаянно затрепыхалась в его руках Ксюша. – Вон идет сюда кто–то, увидят…
Воспользовавшись секундным его замешательством, она мышкой нырнула под выставленную перед ней руку и опрометью бросилась прочь из подсобки. " Не отстанет ведь от меня сегодня… - подумалось вдруг тоскливо. - Точно не отстанет… Вон глаза какие – так в них масло похотливо–вонючее и переливается! Как я раньше этого не замечала? Шла к нему по первому требованию, как овца на заклание… Фу, противно как!"
- Ксюш, чего это ты? – удивленно уставилась идущая ей навстречу с ворохом бумаг бухгалтерша Нина. – Ревешь, что ли?
- Нет… - испуганно затрясла головой Ксюша. – Нет, показалось тебе…
- Да я же вижу! Еще немного – и заревешь! Странная ты какая–то… Смотрю на тебя – удивляюсь! Ты почему себя ведешь так безобразно?
- Как это? – испуганно вскинула на нее глаза Ксюша. – Что я такого сделала?
- Давай–ка отойдем в сторонку… - потянула ее за рукав Нина, - вон в том закуточке посидим, где девчонки наши курят обычно…
Они спустились по ступенькам на пятачок у двери черного хода, сели на небольшую скамеечку, удобно пристроенную под лестницей. Ксюша, сцепив в мертвый замок неухоженные, расплющенные от работы руки, молча смотрела на Нину, замерев от ужаса и ожидая обещанных обвинений.
- Ксюш, ты совсем, совсем неправильно себя ведешь! Нельзя быть такой убитой, понимаешь? Почему на тебе каждый, кому не лень, отрывается? Тебе так нравится, что ли? Может, ты у нас мазохистка?
- Нет, почему… - улыбнулась облегченно Ксюша, поняв из Нининых вопросов, что обвинений, слава богу, не будет, что все совсем наоборот - Нина позвала ее сюда посочувствовать, повоспитывать, а может, и пожалеть даже…
- Ты хоть знаешь, что каждая молоденькая соплюха здесь больше тебя получает? Почему так, объясни?
- Так ты же у нас человек новый, Нин, многого не знаешь…
- Чего, чего я такого не знаю, объясни мне?! – удивленно подняла брови бухгалтерша. - Ты что – покупателя вредного убила, или растрату миллионную сделала, или в санэпидстанцию каждый день на своих стучишь – что такого отвратительного нужно сделать, чтобы позволить так к себе относиться? Бросаешься любой приказ исполнять, как будто прощение выслуживаешь! А перед Дарьей Львовной вообще трясешься, как осиновый лист на ветру – аж до посинения! А она и рада на слабом оторваться… Знаешь, кто ты есть для нее?
- Кто?
- Контейнер помойный, вот кто! Это ж надо, как свезло–то старушке… Не у каждого такие гениальные способности быть помойкой имеются! Она сбрасывает в тебя всю свою чернуху, а ты принимаешь. Она опять сбрасывает, и ты опять принимаешь! Девочка для битья, одним словом… И ты знаешь, даже и винить ее рука не поднимается! Раз есть под рукой помойный контейнер – отчего ж им не пользоваться? И всегда будут пользоваться! И всегда вокруг тебя такие шаманские пляски будут из таких вот, имеющих потребность самоутвердиться на слабом и пугливом …
- Она мне очень помогла пятнадцать лет назад, Нин… Я не знаю, что б я тогда делала, если б она меня на работу не взяла!
- Да не боись! – засмеялась Нина. - И тогда бы уже нашелся косой десяток желающих поиметь бесплатную рабыню! А чем плохо–то? Можно наорать, когда вздумается – душу свою облегчить, можно денег не платить, можно себя потешить, унижая униженного… Бесплатный ты подарок, Ксюша Белкина, вот ты кто… Самой–то не противно?
- А ты знаешь, Нин, наверное, уже противно…
- Как это – уже? Почему – уже?
- А потому, что я раньше никогда ни о чем таком не задумывалась! Бежала и бежала по кругу, как белка в колесе, и думала искренне, что все это правильно, что так и должно быть… А вчера похоронила одного человека – и сдвинулось во мне что–то… Правда, сдвинулось! Мне и самой от этого плохо… Легче же по кругу–то бежать! И сомнения не мучают!
- Не знаю, легче ли… Я б, наверное, с ума сошла…
- А я, Нин, спасаюсь по–своему…
- Как?
Ксюша заговорщицки глянула на бухгалтершу, улыбнулась лукаво:
- Я стихи читаю! Как только станет тошно, я тут же начинаю читать про себя Пушкина, Блока, Есенина, Ахматову…
- Да?
Нина глубоко задумалась, глядя отрешенно в Ксюшины влажные серые глаза, потом, усмехнувшись, спросила:
- А ты знаешь, кто еще таким образом спасался–то? Не знаешь?
- Нет… А кто?
- Интеллигентки в сталинских лагерях! Тоже про себя стихи читали, чтоб с ума не сойти! Их унижали до крайности – а они стихи читали! Только они–то себя на эту каторгу добровольно не посылали, вот в чем разница…
- Да, я теперь начинаю это понимать, Нин… Только что с этим делать – не знаю! Сил во мне нет – только страх один!
- Ну так и борись с ним!
- Это сказать легко… Нет, не получится у меня…
- Да ты не пыталась даже, а уже выводы делаешь! С малого начнешь – потом само пойдет! Вот иди сейчас и спроси у Дарьи – почему у тебя зарплата самая маленькая? Просто спроси - и все!
- Ой, что ты…
- Да ничего я! Ты что, хуже всех работаешь? Нет! Может, ты пьяница, дебоширка и прогульщица? Тоже нет! Тогда почему? Потому что ты - Ксюша Белкина? Имя нарицательное?
Ксюша ничего не ответила, сидела, низко опустив голову, рассматривала внимательно носки старых Олькиных ботинок. Потом совсем тихо заговорила, растягивая слова:
- Да, Нин, ты права… Имя нарицательное… А один знакомый объяснил мне недавно, что такая вот маленькая Ксюша Белкина сидит практически в каждой женщине…
- Ну, знаешь! – возмущенно произнесла Нина. – Насчет каждой – это я бы очень поспорила! - и, подумав минуту, тихо добавила: - хотя, в общем, не так уж он и не прав, этот твой знакомый… Может, не в каждой, конечно, но во всякой второй – это уж точно… Но все равно – поспорила бы…
- А поспорить с ним уже нельзя – умер он, вчера похоронили.
- Понятно. Извини… Ну что, пошли, что ли? – решительно встала со скамеечки Нина.
- Куда?
- Зарплату требовать, куда! Вставай! Я тебя провожу, пожалуй, до Дарьиного кабинета, а то опять мимо пройдешь!
Ксюша безвольно поднялась на ноги, умоляюще посмотрела на Нину.
- А может, потом, Нин? Давай в другой раз, а?
- Пошли, пошли! Топай давай! - подтолкнула она ее в спину. – Никаких потом! Только сегодня и только сейчас!
Решительно подхватив под руку, Нина дотащила ее до кабинета директрисы и чуть ли не силой впихнула в его страшное чрево, быстро захлопнув дверь, на которую Ксюша тут же навалилась спиной и даже уперлась в блестящую лаковую поверхность растопыренными ладонями, словно боясь соскользнуть вниз на подгибающихся от страха коленках.
- Тебе чего, Белкина? – удивленно уставилась на нее Дарья Львовна. - Случилось чего?
- Нет…
- А чего пришла?
- А… Это…
Ксюша с трудом проглотила противный вязкий комочек, застрявший в горле, набрала в грудь побольше воздуха и тут же проглотила следующий такой же, молниеносно образовавшийся комочек, снова набрала воздуха, и снова проглотила…
- Ты, наверное, за отпуск пришла меня поблагодарить? Да? Целую неделю ведь отгуляла! Все, все вы моей добротой пользуетесь! А благодарности ни от кого не дождешься… А тебе ведь, между прочим, даже и отпускные насчитали, как порядочной… Ну ладно, Белкина, иди работай, некогда мне…