Дома мать, не раздеваясь, пошла сразу на кухню – жаловаться соседкам на жестокую судьбу, вернувшую ее в ненавистную "воронью слободку", где жить "порядочному человеку вообще практически невозможно". Было слышно, как надрывно звенит на одной ноте ее резкий и неприятный голос, как охают вместе с ней соседки, как старушечьим фальцетом тараторит что–то, перебивая ее, Васильевна… Олька спала на снова разложенной в углу раскладушке, красиво разметав вокруг головы белые кудри, посапывала совсем по–детски. Ксюша обвела равнодушным взглядом убогое жилище, развязала на шее черный кашемировый платок, который утром ей дала мать, потому как "все же должно выглядеть прилично"…Сложив его аккуратным квадратиком, выдвинула верхний ящик старого допотопного комода и удивленно застыла, обнаружив там совсем незнакомый предмет - красивую витую шкатулку. Она машинально открыла крышку и долго смотрела на необыкновенное, непривычное глазу ее содержимое – причудливые золотые украшения переплелись между собой, образуя сверкающую кучку из красных, зеленых, голубых камней, ниток жемчуга, цепочек, брошек. Тут же пристроилась и внушительная пачка долларовых купюр, перехваченная желтой аптечной резинкой, а рядом с ней – бархатная красная коробочка, из которой гордо сверкнул ей в глаза необыкновенно красивый орден. "…А если я отсюда возьму себе чего–нибудь, а?" - вдруг четко прозвучал в голове голос матери, заставив Ксюшу содрогнуться от отвращения. Не думая больше ни о чем, она схватила шкатулку, бросилась к двери и, быстро сунув ноги в кроссовки, стала торопливо натягивать куртку, не выпуская шкатулки из трясущихся, ходящих ходуном рук. Внутри тоже все тряслось от страха, когда, стараясь не издать ни единого лишнего звука, под доносящиеся с кухни причитания матери она пробиралась к входной двери, выскакивала на лестничную площадку и кубарем катилась вниз по лестнице. Уже отбежав подальше от дома, сунула шкатулку за пояс джинсов, застегнула куртку и, с трудом выравнивая дыхание, пошла на трамвайную остановку, отворачиваясь от холодного ветра и придерживая обеими руками капюшон куртки – шапку–то впопыхах надеть забыла…
***
- Вам кого, девушка? – удивленно спросила открывшая ей дверь Лиза.
- Вас…
- Вы уверены?
- Да, да… - быстро закивала головой Ксюша. – Вы меня не помните, наверное. Я сегодня на похоронах Ивана Ильича была…
- Извините, но у меня времени совсем нет, я ведь улетаю ночью. А у вас ко мне дело какое–то?
- Да, дело… - трясущимися от холода и волнения губами выдавила из себя Ксюша. – Простите, я сейчас… Я замерзла очень…
- Так, ладно. Раздевайтесь быстрее и проходите на кухню! – скомандовала вдруг решительно Лиза, с жалостью глядя, как Ксюша посиневшими скрюченными пальцами пытается расстегнуть молнию на кутке. – Я срочно должна напоить вас горячим чаем с коньяком, иначе меня потом совесть замучит!
- Ну что вы, не надо… - испуганно отказалась Ксюша, поймав, наконец, собачку замка и дергая ее вниз. – Я сейчас… Я только шкатулку достану – и все…
- Да какое там, не надо! – уже от порога кухни обернулась к ней Лиза. – Проходите сюда быстрее, я уже чайник включаю!
- Вот, Лиза, возьмите, я вам принесла…
Ксюша поставила на кухонный стол шкатулку и отступила на шаг, втянув голову в плечи и отвернувшись, будто ожидая удара. Ее все еще трясло – то ли от холода, то ли от страха, то ли от огромного стыда за некрасивый материнский поступок – она и сама бы не смогла определить, от чего больше. А еще чай надо пить! Да она бы лучше убежала бегом отсюда – какой там еще чай…
- Что это? – чуть повернула голову стоящая к ней спиной Лиза. – Сейчас посмотрим… А вы какой чай пьете, зеленый или черный?
- Мне все равно…
- Тогда зеленый! А коньяку я вам побольше плесну. И сама с вами попью – с ног уже валюсь от усталости! Да садитесь же, чего вы прям скромная какая! Вас как зовут?
- Ксения…
- А я Лиза. Да вы, наверное, знаете, раз пришли… Показывайте, что там у вас…
Лиза поставила перед Ксюшей большую дымящуюся чашку, исходящую терпким коньячным запахом, подвинула поближе сахарницу. И тут же удивленно воскликнула:
- Ой! Это же наша шкатулка! А откуда она у вас? - Она с любопытством взглянула на Ксюшу, и тут же осеклась, наткнувшись на ее перевернутое от страха лицо.
- Да вы пейте, пейте чай, Ксения… Чего вы на меня так уставились? Я вас бить вовсе не собираюсь… Не хотите – не отвечайте!
- Это мама… Знаете, она жила здесь последнее время, у Ивана Ильича… Наверное, когда вещи свои собирала, случайно и шкатулку положила…
- А ваша мама – это такая маленькая шустрая женщина, вся в белесых химических кудряшках, да?
- Да, это она…
Лиза открыла шкатулку, долго смотрела на драгоценности, потом улыбнулась тихо и грустно:
- Надо же… А я еще подумала – куда это отец бабушкино наследство запрятал… А орден–то зачем она взяла? На память, что ли?
- Вы простите ее, Лиза! Пожалуйста…
- Да ладно… Спасибо вам, что вернули! А она об этом хоть знает?
- Нет. Я сама взяла, она и не видела ничего…
- Понятно… Так вам теперь, значит, не позавидуешь! Сильно ее боитесь?
- Да я всегда ее боюсь! С самого рождения – все боюсь и боюсь!
- А вы знаете, Ксения, мне ведь это чувство тоже знакомо… - глядя в свою чашку, тихо произнесла Лиза. – Я тоже все время боялась своей матери. Папа у нас, царствие ему небесное, не очень ей верным мужем был, если мягко сказать. Нервничала она сильно из–за него, и в меня свое раздражение складывала, складывала… Я очень сильно боялась, что папа от нас уйдет! Думала все время – как же я с ней одна останусь…
- Да? А Иван Ильич говорил, что вы на него за маму сильно обижались! – выпалила вдруг Ксюша.
- Он так говорил, да? Странно… - Лиза наморщила лоб. - Нет… Никогда не обижалась. Боялась – да. А на обиду сил не оставалось.
- Надо же… Выходит, Иван Ильич прав был, когда говорил, что в каждой женщине хоть капельку, хоть совсем малюсенькую, но все равно живет Ксюша Белкина…
- А кто это?
- Это я… Я, Ксюша Белкина, которая всех боится, перед всеми подряд виноватая, ничего хорошего недостойная, за любой свой шаг извиняющаяся, бесконечно всем чем–то обязанная… И в жизни своей ни разу не сказавшая слова "нет", потому что Ксюша Белкина такого слова просто не знает! С ней можно делать все, что угодно – она стерпит, знаете ли… А как же иначе – ведь на нее ж могут обидеться!
Лиза внимательно смотрела в раскрасневшееся вмиг Ксюшино лицо, слушала молча. Потом встала, достала из шкафчика бутылку коньяка и щедро еще раз плеснула в Ксюшину чашку.
- Пейте… Эка вас трясет, как в лихорадке! А отца моего вы, выходит, хорошо знали?
- Да я его любила, Лиза! И сейчас люблю! И целых четыре дня была рядом с ним счастлива. Последних его четыре дня… Мне теперь на всю мою оставшуюся жизнь хватит!
Ксюша залпом допила остывший чай, передернувшись всем телом от непривычного организму коньячного духа, встала из–за стола.
- Поеду я, Лиза. Поздно уже. Трамваи ходить не будут… Да и вам собираться надо! Еще раз простите меня за маму…
- Да постойте, Ксения, как же… Что я могу для вас сделать, скажите? Вы ж, как выяснилось, рядом с отцом были в последние его дни, да и вообще…Любили, говорите…А давайте я вам эти деньги отдам, а? Вот, возьмите – я не знаю, сколько тут…
- Не надо, Лиза… Что вы… Мать украла – а я возьму… Нет!
- Постойте! Тогда хоть номер сотового телефона назовите, я в память впишу!
- А у меня нет телефона…
- Как это – нет? Вообще нет? – удивленно спросила Лиза и тут же, устыдившись, улыбнулась виновато. – Простите… А домашний телефон хотя бы у вас есть?
- Так у нас только общий, коммунальный…
- Ну общий так общий! Запишите вот здесь…
Ксюша, записав неровными каракулями на какой–то квитанции телефон, развернулась и быстро вышла в прихожую, начала торопливо натягивать куртку, ища глазами на полу свои кроссовки.
- Боже, Ксения, ну как вы в этом ходите в такой холод? Да еще и в кроссовках, подумать только! Подождите, я сейчас!
Лиза быстро метнулась в комнату и через минуту снова выскочила в прихожую, неся в руках… шикарную норковую короткую шубку и замшевые, просто неописуемой красоты сапожки!
- Вот… Надевайте! Я это все равно с собой не повезу! И не спорьте! Вам подойдет – мы, похоже, один размер носим.
Быстро и решительно стянув с ошарашенной Ксюши ее старую, засаленную на животе и боках куртку и брезгливо отбросив ее в сторону, она заставила ее надеть шубку, сама завязала пояс на талии.
- Ну вот… Совсем другое дело! А теперь сапоги!
Ксюша безвольно скинула свои кроссовки, присев на низенькую скамеечку, сунула ноги в натуральное и мягкое нутро шикарнейшей обувки, осторожно ступила на линолеум.
- Ну, вот… Совсем другое дело! – с удовольствием повторила Лиза, оглядев ее со всех сторон.
- Спасибо… - только и смогла выдавить Ксюша, выходя на лестничную площадку.
- Да не за что… - улыбнулась ей Лиза. – Прощайте. И счастья вам, Ксюша Белкина, насколько это вообще возможно…