Ледерман Виктория Валерьевна - Первокурсница стр 20.

Я показала на свое горло и для наглядности пошевелила губами, после чего театрально развела руками, чтобы до нее дошло наконец, какая катастрофа постигла весь СТЭМ. Роль у меня, конечно, не первого плана, но довольно важная, и без меня наша миниатюра теряет всякий смысл. И как они будут выкручиваться, совершенно непонятно! Весь текст – на английском языке, и его еще надо выучить, прежде чем играть.

– Слушай, – нетерпеливо произнесла наша предводительница, – сейчас не до тебя. Через полчаса начинаем, а у нас еще сцена не подготовлена. Скажи прямо, что тебе надо, и гримируйся.

Я даже ногой топнула от отчаяния. Как можно быть такой тупой? Объясняют же тебе по-человечески – нет голоса! Я с новой силой заколотила себя по горлу и с остервенением стала тыкать пальцем в записку. Видимо, выражение лица у меня сделалось совершенно зверское, и наших театралов проняло. Они обступили меня, растерянно охая и ахая, задавая совершенно бессмысленные вопросы и давая не менее бессмысленные советы:

– Ой, Сашка, а что же теперь делать?

– А шепотом ты тоже не можешь говорить? Ну-ка, пошепчи чего-нибудь.

– Ей нужно съесть мороженое или погрызть фруктовый лед! Говорят, клин клином вышибает!

В самый разгар дебатов появился наш ведущий артист Горохов, выслушал все версии по моему скорейшему излечению, потом схватил меня за руку и поволок вниз, в столовую. Усадив меня за столик, он исчез на пять минут, затем материализовался с двумя бутылками крепкого пива и граненым стаканом. Темная жидкость, булькая и пенясь, быстро заполнила емкость.

– Пей залпом, – приказал Борька. – Только осторожно, не обожгись.

Я удивленно уставилась на него. Разве пиво – такой напиток, которым можно обжечься? Но спорить, к сожалению, было нечем, и я послушно глотнула. Фу, какая мерзость, вскричал мой внутренний голос. Горячее пиво! Никогда не пила ничего противнее! Я посмотрела на Борьку и отрицательно покачала головой.

– Не нравится? – спросил тот. – Все равно пей. Единственный радикальный метод при потере голоса. Через час заговоришь.

Я скривилась, как только могла, демонстрируя полное отвращение и к напитку и к гороховскому врачебному опыту, но все же принялась пить, давясь и останавливаясь, чтобы передохнуть.

– Слышь, мать! – со смехом сказал Борька, наблюдая за моими мучениями. – Должен тебе сказать, что в немом варианте ты нравишься мне гораздо больше. Со звуком ты слишком шумная. Ну как, полегче стало?

Я сосредоточилась на ощущениях в горле и удивленно кивнула.

– То-то! – удовлетворенно сказал Горохов. – Ну, тогда еще пару стаканчиков, для закрепления. Актриса из тебя сегодня все равно никакая, а здоровьем пренебрегать нельзя.

Я хотела сообщить Горохову, что с прошлой субботы спиртного больше не употребляю. Мы с Янкой справедливо решили, что и без алкоголя нашей с ней дурости хватит на пятерых. Но Борис обрывал на корню все мои попытки общаться.

– Вашу миниатюру придется выкидывать из концерта, – вздохнул он, влив в меня в общей сложности полторы бутылки за десять минут. – Нельзя же выпускать на сцену больную артистку, да к тому же немую и пьяную в лоскуты.

В итоге наш номер был снят. Его заменили выступлением самого Горохова, а меня усадили в зрительном зале возле окна, где я могла вдыхать тяжелый запах пыльной драповой шторы и горевать о своем несостоявшемся дебюте.

"Вот тебе и выступила!" – причитала я про себя. Два месяца готовилась, учила, репетировала. Хотела блеснуть перед Генычем в этой роли. Блеснула! А как все великолепно задумывалось! Я на празднике, в объятиях Геныча, в то время как Кирилл отвлекает Ольгу… Стоп! Боже мой! Кирилл! Как же я забыла? Ведь мы с ним договорились, что он сегодня приедет в институт. Я закрутилась и не позвонила ему. Что же я наделала?! Представляю, что он мне скажет, если сейчас приедет и узнает, что никакой необходимости в его присутствии уже нет.

Я выбралась из переполненного зала, стараясь отворачиваться от сидящих в ряду преподавателей, и спустилась на первый этаж. Там у вахтерши был городской телефон, и я надеялась, что она разрешит мне позвонить. Хорошо, что хотя бы номер домашнего телефона Кирилла я помнила наизусть. Вахтерши на месте не оказалось, и я решительно взялась за трубку без спросу.

И только когда я услышала в трубке голос деда, сообразила, что ничего не могу ему сказать. Я пыталась крикнуть или хотя бы прохрипеть что-нибудь членораздельное, но не тут-то было. Горячее пиво немного помогло, и я сипела громче, но не настолько, чтобы дед смог распознать в этом предсмертном хрипе звонкий голосок своей внучки.

– Перезвоните, вас не слышно, – торопливо проговорил он и бросил трубку. Я чуть не взвыла от огорчения. Но выть мне было чрезвычайно трудно, и я ограничилась тихим поскуливанием, прислонив гудящую голову к стеклу вахтерской кабины.

– Оп-па! – услышала я рядом с собой и еще крепче зажмурилась. Уж с кем, с кем, а с ним мне меньше всего хотелось сейчас общаться. И тем более я не желала, чтобы он заметил, что я, так сказать, навеселе. Я выпрямилась, стараясь держаться твердо, и мрачно взглянула на Саню.

– Ты чего здесь? – весело поинтересовался он. – Какая нарядная! Ты выступаешь сегодня?

"Нарядная", скорее всего, относилось к моему концертному облачению, а не к состоянию, но я все равно обиделась. "Уйди с глаз долой!" – велела я ему взглядом, но Саня и слов-то не понимал, когда я еще была говорящей. Куда ему было распознать взгляд! Поднатужившись, я вывела горлом что-то невообразимое и мало напоминающее человеческую речь.

– Ого! – присвистнул Саня. – Вот это тебя скрутило! Сосульки грызла?

Мне стало смешно. Из горла вырвался сиплый лай вместо смеха.

– Да тебя лечить надо. Ты зачем приехала?

Я пожала плечами. Еще один лекарь на мою голову. Один уже вылечил, спасибо! До сих пор голова кругом. Хотя справедливости ради надо сказать, что дышать стало намного легче.

– Отвезти тебя домой? – спросил Саня.

"Мне надо позвонить, – сказала я одними губами, подкрепляя для верности свою речь знаками. – Очень срочно".

Как ни странно, он понял.

– Набирай номер, – сказал Саня, – и напиши на листочке, что надо говорить.

Пока Саня дозванивался до деда, держа перед глазами мою записку, я присела на лавку у раздевалки. Меня совсем разморило, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы не отключиться. Я зевала, моргала слипающимися глазами, моя тяжелая голова съезжала все ниже по крашеной стене. Я бы так и уснула, если бы Саня не провел осторожно рукой по моему лбу и не прошептал:

– Алька, проснись, там у вас… такое событие!

Я через силу открыла глаза. Ну что там еще могло приключиться? И именно сейчас, когда я так хочу спать!

– Какая-то Настя рожает, – уже нормальным голосом сказал Саня. – Ее увезли в больницу Калинина. Твой дед сейчас выезжает к ней.

– А Кирилл? – неожиданно отчетливо прохрипела я.

– Кирилла нигде не могут найти. На работе никого нет, а сотовый недоступен. А кто такой Кирилл?

Глава 18

Когда мы с Саней нашли наконец вход в родильное отделение, дед был уже там. Он нервно прохаживался по холлу, теребя в руках шапку.

– Саша! – кинулся он ко мне. – Настя рожает! А Кирилл не знает ничего до сих пор. Правда, я ему записку дома оставил. Бедная девочка, мучается там, а муж и в ус себе не дует.

Меня сначала рассмешило, а потом рассердило дедово кудахтанье. Последнее время только и слышно от него: "Настя, Настя, Настя…" Настя то, Настя се. Ах, Настя набрала лишних два килограмма, ее посадили на молочную диету! Ох, Насте нужно ехать в дневной диспансер, кто ее отвезет? Бедная девочка совсем не переносит общественный транспорт! Со мной и то так никогда не носился, даже когда я была маленькой. Что с ней случится, с вашей Настей? Подумаешь, великое дело – ребенка родить! Все женщины рожают, и Настя родит, никуда не денется! И вообще, чего вам сегодня рожать приспичило? Именно двадцать четвертого декабря! Ни раньше ни позже! Значит, не судьба нам с Генычем побыть в этот день наедине. Даже если бы он не сломал ногу, все равно Кирилл не смог бы отогнать от него Ольгу. Он помчался бы в роддом к своей женушке!

Последнее умозаключение так меня расстроило, что остатки здоровья покинули мой организм. Я раскашлялась, расчихалась, забилась в угол на жесткую кушетку и наотрез отказалась ехать домой. Мне нужно было своими глазами увидеть лицо Кирилла, когда его известят о рождении наследника. Хотя и догадывалась, что мое нездоровое любопытство может принести мне немало горьких минут. Но что же делать? Мне просто необходимо было понять, кого он любит больше – меня или другого ребенка. Он никак не может любить меня меньше, уговаривала я то ли саму себя, то ли еще кого-то. Я ведь была в его жизни еще до них обоих, и до Насти, и до этого младенца. Я первая узнала его, он был мой, когда их еще и в помине не было. Они не могли вытеснить меня с моего законного места за какие-то два года!

Прошло два с половиной часа, прежде чем в холл пулей влетел запыхавшийся Кирилл. Его лицо было красивого бледно-зеленого цвета с синеватым отливом. Никогда я его не видела таким растерянным.

С воплем "Родила?!" он пронесся мимо меня к деду.

– Где тебя носит?! – обрушился на него дед, устав волноваться за всех сразу. – Не родила еще, пять минут назад звонили.

– Может, уже родила, за эти пять минут! – выкрикнул Кирилл и взялся за висящий на стене внутренний телефон. – Как звонить, давай номер.

– Шустрый какой! – встряла нянечка, энергично машущая шваброй по всей ширине вестибюля. – За пять минут ему родить надо! Ты иди-ка сам попробуй роди, а потом уж торопи!