Ледерман Виктория Валерьевна - Первокурсница стр 14.

Глава 13

Горохова я отыскала на перемене в нашей так называемой курилке. Курили обычно на боковой лестнице между третьим и четвертым этажом, то есть между мужским и женским туалетами. На переменах там было не протолкнуться, особенно зимой, когда выходить на улицу с сигаретой в руках никто особенно не стремился. Половина наших девчонок после каждой лекции торчала на этой лестнице не столько из желания подышать никотином, сколько из-за дефицита парней, общаться с которыми можно было только там. Потому что со звонком они снова рассеивались по своим группам и растворялись в бесчисленной женской армии без следа и без осадка. А на лестнице их собиралось столько, что создавалась приятная иллюзия перевеса мужского населения в отдельно взятом вузе. Я и сама нередко толкалась возле курящих с зажженной сигаретой, изредка поднося ее ко рту и стараясь не втянуть в себя тошнотворный дым. Курить я не могла совершенно. Мой организм активно бунтовал против подобной отравы, из-за чего я сначала страшно переживала. В пятнадцать лет все мои подружки уже вовсю смолили тонкие "дамские" сигареты, а меня после первой затяжки начинало мутить и выворачивать. Я заходилась в удушающем кашле, от которого ручьем текли слезы и все лицо покрывалось красными пятнами.

Я подозревала, что подружки неправильно меня инструктируют, и обратилась к Кириллу с просьбой научить меня курить "правильно", мотивируя тем, что мне надоело позориться в компании своим кашлем и неумением глотать дым. Кирилл не стал ужасаться, возмущаться и спрашивать, что думает мама по этому поводу. Он лишь внимательно посмотрел на меня, немного подумал и достал пачку сигарет. Неделю спустя я окончательно убедилась, что курение не моя стихия, и лишь тогда Кирилл признался, что теперь может вздохнуть с облегчением. Он сказал, что всегда был убежден: нет более неприятной картины, чем девушка с сигаретой в зубах. Не дама, а просто ходячая вонючая табакерка. И посоветовал мне не огорчаться, так как, по его расчетам, через годок-другой я сама должна была прийти к выводу, что не нужно тонуть в общей массе и быть "как все", а, наоборот, следует искать способы, чтобы подчеркнуть свою индивидуальность. И одна выгодная особенность у меня уже имеется: я не курю, в отличие от всех. Я принялась с жаром возражать ему, что выделяться как раз и не следует, так как на тебя будут косо смотреть и считать тебя белой вороной и занудой. Но сколько бы я ни спорила, факт оставался фактом: табачный дым находился с моим организмом в непримиримом конфликте. Кирилл сказал, что даже наши минусы можно выгодно использовать. По его совету, оказываясь в курящих компаниях, где мне протягивали сигарету, я смотрела на нее с оттенком легкой скуки и небрежно роняла:

– Ой, нет, спасибо. С меня уже хватит. Я перестрадала этой чепухой. Но вы не стесняйтесь, балуйтесь на здоровье, если хочется.

После этого от меня обычно отставали. А однажды две девчонки даже последовали моему примеру. С видимым облегчением засунув свои сигаретки обратно в пачку, они заявили, что тоже выросли и перебесились и курение им уже наскучило.

В институте же курилка являлась массовой тусовкой, и иногда приходилось прикидываться "своей". Не стоять же возле курящих с пустыми руками, развесив уши и раскрыв рот! А так куришь и вроде как вынуждена болтать с рядом стоящими.

Вот и сейчас я достала из сумки пачку, которую держала для экстренных случаев, вытащила сигарету и подошла к группе парней, среди которых усекла Горохова.

– Тебе уже лучше? – поинтересовалась я, остановившись перед Борькой и недвусмысленно покручивая в пальцах сигарету.

– Чуть-чуть получше, – довольно отозвался он, вытаскивая из кармана зажигалку. – Но боюсь, грамматика и Мамонтова в одном флаконе мне не по силам, я еще очень слаб. Наверно, приду в себя окончательно только к четвертой паре.

– А что с тобой было? – поинтересовался Валентин, отиравшийся тут же.

– Да вот, сознание потерял на домашнем чтении, прямо во время пересказа, – небрежно бросил Борис. – Даже и не знаю, с чего вдруг. Авитаминоз, наверное. Или перенапряг.

– Ага, – сказала я, намеренно игнорируя его зажигалку, которой он чиркал уже в третий раз. – У моей бабушки было то же самое. Через три дня померла. И тебе, судя по всему, недолго осталось. Слушай, Горохов, отдай мне на память твой "Паркер", он давно мне приглянулся.

– Мать, ты чего? – вытаращил глаза Борька. – Ты будешь прикуривать?

– У тебя не буду, – с достоинством произнесла я и прикурила у Валентина, стараясь поскорей выпустить изо рта весь втянутый в себя дым. Но и этого количества оказалось достаточно, меня уже начинало мутить.

– А что случилось-то? – недоуменно спросил Борис.

– Да нет, ничего, – холодно сказала я, – если не считать, что ты подставил меня по полной программе и даже не заметил этого.

– Как это я тебя подставил?

– Очень просто! Сам выкрутился, а меня утопил.

– Она тебя спросила, что ли?

– А как ты думаешь? Если она из всей группы знала только наши две фамилии! Кого же она должна была еще спросить, когда ты слинял?

– Да там было еще семь человек!

– Ты в самом деле такой дурак, Горохов, или притворяешься? – рассердилась я. – Инициатива наказуема, давным-давно известно! Мы с тобой оказались слишком инициативными. А ты бросил меня ей на съедение!

– Но ты же была готова! – воскликнул Борис. – А я полный ноль! Что я мог сделать?

– Предатель! – Я демонстративно сломала свою сигарету и бросила обломки в общую консервную банку, служившую пепельницей. – Смотри, сессия придет, расплата настанет.

– Ну Сашка! – взмолился несчастный Горохов. – Я же не нарочно! Ну хочешь, я что-нибудь для тебя сделаю?

– Да что ты можешь сделать? Шут гороховый!

– Я могу тебя отпросить с четвертой пары на репетицию. Я же имею такие полномочия. С третьей, извини, не рискну. Мне с этой мучительницей встречаться снова неохота.

– У нас сегодня нет репетиции.

– А я о чем? Потопаешь себе потихонечку на остановку, вместо экологии.

– Ладно, – великодушно согласилась я. – Отпрашивай. Только позаботься, чтобы экологичка не проверила и чтобы народ не сболтнул лишнего.

– Лапа моя! – ухмыльнулся Горохов. – Я свое дело знаю. У меня проколов не бывает.

– Ладно, пойду на грамматику. Сейчас звонок будет. Что про тебя сказать миссис Мамонт, если поинтересуется?

– Скажи, что жить буду. А вот читать Уайльда вряд ли. Кстати, что она тебе поставила за пересказ?

– Четыре!

– Почему четыре? Ты пропустила какую-то сильно важную, на ее взгляд, деталь?

– Нет, все намного хуже. Я неправильно интонировала.

– Чего ты делала? – не понял Борис.

– Интонацию не ту держала, постоянно скатывалась на русскую. Представляешь, какой ужас? – иронично произнесла я. – Слова английские, а интонация рязанская.

– Круто! Оригинальная дама! – восхитился Горохов. – Я просто мечтаю о возвращении Данилевского, хотя у нас с ним и есть кое-какие разногласия. Интонация не та! Мне бы такое и в голову не пришло.

– Это еще что! Дальше вообще корки были! Дорофеевой и Гамановой она поставила тройки с натяжкой. Знаешь, за что?

– Плохо знали содержание?

– Не угадал. Тарахтели как из пулемета.

– Тогда что?

– Мамонтова заявила, что у них произношение, как у выходцев из североамериканских индейских племен и аборигены острова Гуанахани говорят в сто раз лучше них.

– А что, есть такой остров? – поинтересовался Валентин.

– Спроси у Мамонтовой, она знает, – отозвалась я.

– Да-а! Не хило! – только и смог выдохнуть потрясенный Борька.

После третьей пары я мухой слетела на первый этаж, стараясь не попасться на глаза нашей дотошной завкафедрой Давыдовой, которая лучше других знала о распорядке всех репетиций, а каждого прогульщика воспринимала как своего кровного врага. Доходило даже до того, что она бродила по этажам, по курилкам, спускалась в столовую и вылавливала болтающихся без дела студентов, которые решили сачкануть. Поэтому мы, если сбегали с какой-нибудь ненужной лекции, шли пережидать ее на набережную или в кафе на причале, где она точно не могла нас застукать.

Мне повезло, Давыдовой поблизости не оказалось. Зато в раздевалке я нос к носу столкнулась с Ольгой Платошиной.

– Привет, – заулыбалась она мне, как старой знакомой. – Как дела?

– Нормально, – бодро отозвалась я, старательно скрывая свою неприязнь за радостной улыбкой. Хотя больше всего мне хотелось повернуться спиной и никогда больше с ней не общаться. Сейчас наверняка спросит, как мои глаза и как я себя чувствую после кладовки.

– Ты на площадь? – спросила Ольга.

Я собиралась идти именно на площадь, но после ее вопроса тут же передумала.

– Нет, я на троллейбус.

– Ну ладно, тогда я пошла, – кивнула Платошина. – До завтра.

– Ага, увидимся. Пока, – так же доброжелательно отозвалась я, закипая внутри. Ну до чего открытая и простодушная, аж оторопь берет! Ей же от меня шарахаться надо, а она, наоборот, ищет контакта. Еще не хватало, чтобы она набилась мне в подружки! Пусть уж лучше остается для меня посторонним человеком, до которого мне и дела нет. Чтобы потом, в случае успешного исхода моей операции, меня не мучили по ночам угрызения совести.

Я проводила Ольгину спину завистливо-ненавидящим взглядом, потому что она направлялась туда, где я не имела никакого права быть. Потом оделась и поплелась на остановку троллейбуса, который мне совершенно не был нужен.