Вокзалы построены одним архитектором по образу и подобию друг друга. В Петербурге вокзал называется Московским; в Москве - Ленинградским. В конце пути поставлена поперечная полосатая шпала, чтобы, по-видимому, поезд насквозь не проехал. Раньше за шпалой была еще трогательная клумбочка с дохлыми цветочками, вроде могилки пути. Теперь ее нет. Сочли лишней.
Эмфисбема. Мифологическая двуглавая змея. Когда-то я прочел в советской газете, в забавной рубрике "Их нравы" (о западной жизни), что где-то в горах Испании была поймана живая эмфисбема. "Что, - заканчивалась заметка, - представляет собою некоторый научный интерес". Некоторый научный интерес представляет собою тот факт, что, вслед за полосатой шпалой и могильной клумбочкой, когда с перрона вы входили под гулкие своды вокзала, вас встречала одна и та же голова Владимира Ильича, что в Москве, что в Ленинграде. Раз уж дорога была построена по идеальной прямой, то два Ильича загипнотизировали друг друга на многие десятилетия, потому что различала их лишь надпись: "отсюда, такого-то числа и месяца 1918 года, в связи с переводом Правительства, Владимир Ильич Ленин отбыл в Москву" и "сюда…… прибыл из Петрограда". Как штампы в командировке. Поставленные в камне и на века.
Оказалось, не на века… В Петербурге (в связи с переименованием Ленинграда) на месте головы Ленина теперь голова Петра; в Москве Ленин сохранился. Петр и Ленин вперились друг в друга. Петр не может понять, как это его столица просуществовала всего 215 лет; Ленин - как этот город носил его имя всего 67 лет. "Потомки будут долго гадать, в честь какой Лены (Hellen) был назван этот город", - пошутил однажды В. В. Набоков. Оказалось, не так долго. Уже почти забыли.
27 мая 2003 года Санкт-Петербургу исполнится 300 лег, в 1997-м Москве уже исполнилось 850. Последняя дата достаточно условна (первое упоминание в летописях), но все равно Москва на полтысячелетия старше. Что существенно.
Тут обратная арифметика, кто старше и кто младше… Если европейская цивилизация, которой был загипнотизирован молодой Петр, опережала русскую (была старше) лет на триста - четыреста, то он заложил свой город именно в настоящем времени Европы; 1703 год был в этот миг исторически общим для Европы и России.
Тут два возраста: хронологический и исторический. Хронологически Петербург был младенцем и по отношению к России, и по отношению к Москве; исторически он оказался старше сразу на три века.
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова…
Ах, смелые, преждевременные слова! Старая вдова снова удачно вышла замуж. За большевика. И уж она показала молодой царице!
У нас отняли все, и прежде всего время. Питерское время стало московским. В буквальном смысле, потому что Пулковский (тридцатый) меридиан проходит через Питер, а не через Москву. Нам оставалось лишь слушать по радио раздающийся на всю страну голос диктора Левитана: "Говорит Москва! Говорит Москва! Московское время - ноль часов ноль минут". Красная площадь и бой часов Кремлевской башни. Гимн Советского Союза: "Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил…"
Построенный с таким историческим отрывом Петербург стал островом в самой России.
Остались застывшие в величии и красоте камни.
В своем, после него ставшем традиционно-русским, стремлении "догнать и перегнать" Петр пригласил "лучших специалистов", не жалея ни казны, ни "внутренних ресурсов", каковыми всегда в России были не столько избыточные природные богатства, сколько бесплатность "человеческого материала": крепостных крестьян (а в советское время колхозников и зэков). Где-то я прочел (данные могут быть как завышены, так и занижены), что за петровские годы (1703–1725) в основание Санкт-Петербурга залегла треть мужского населения России, цифра, сравнимая лишь с жертвами ГУЛАГа. Так что, среди прочих достижений, Петр может считаться и основоположником применения массового рабского труда (после египетских пирамид, конечно, - недаром в Петербурге столько сфинксов!). Прекрасно спланированный фасад Империи, с учетом всех достижений (так что и барокко чуть побарочнее, и классицизм несколько поклассичнее), фасадом и остался. Без подъездов, без "куда человеку прийти" (по Достоевскому). Город был заложен Большим Человеком не для человека, а для будущего русского литературного героя ("маленького человека") - Евгения, Башмачкина, Мышкина… Великий город основан на болоте и на костях. Поэтому мы до сих пор проклинаем его за климат. Поэтому отношение к Петру в России всегда было двояким - и как к великому реформатору, и как к Антихристу. Поэтому до сих пор на нашем прекрасном городе лежит если не проклятье, то заклятье. Какими только эпитетами не награждали его наши поэты: и заколдованный, и призрачный, и приснившийся, и холодный, и мертвый! Но и прекраснее - в этом мире города нет. (Это я только что услышал, прогуливаясь по Каннам, где я пишу этот текст, от одного лондонского шведа-баптиста, распространяющего по миру бесплатную Библию и оттого всюду перебывавшего.) Да, хорошо приехать в него туристом в белые ночи, но жить… "В Петербурге жить, словно спать в гробу…" - напишет Мандельштам.
Другое дело Москва! Ее не сравнишь с Петербургом по избыточной красоте. Один Кремль как остров. Остальное - сплошная пристройка. Она, получилось, построена людьми и для людей. Она - суше. Она на семи холмах. Она златоглавая - сорок сороков куполов. (Теперь, когда торопливо возвращают Богу Богово, она снова ими засверкала.) Она - южнее, она - теплее: весна движется из Москвы в Петербург две недели. "Москва не сразу строилась", - гласит пословица. И это не только народная мудрость, но и констатация факта. Это Петербург построили сразу; Москва же росла восемь с половиной веков вкруг Кремля и Красной площади, росла (и растет) как дерево: ветви, веточки, листочки… "На Красной площади всего круглей Земля…" - напишет тот же Мандельштам. Спасская башня, Лобное место, Мавзолей, "Шереметьево-3" (после приземления Руста)… Росла как дерево - разрослась как баобаб. "У кого под рубашкою хватит тепла, чтоб объехать всю курву Москву?" - опять Мандельштам. Курва… баобабища… Москва - женского полу.
Другое дело - Петербург! Мужеского полу. "Москва невестится, Петербург женихается", - гласит пословица. Тоже трезвое наблюдение. "Петербург! Я еще не хочу умирать! У меня телефонов твоих номера…" (Мандельштам). "Раньше это была судьба, а теперь это просто очередь", - выразила не то Анна Семеновна Кулишер, не то Ахматова положение в тот год, когда я родился. "Великий город с областной судьбой", - выразился кто-то, когда я уже подрос. Я не эмигрировал - я женился в Москву.
Другое дело - Москва! "Москва слезам не верит". Ей не до тебя. Ты не один - таких много. Вот форма неодиночества! - проглотит и не заметит. В Москве дружить легче.
Другое дело - Питер! У нас есть море… Правда, его не видать совсем. Зато море.
"Одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса…" Кто еще это и так напишет?! И мало того что Пушкин… для этого еще и город такой нужен, чтобы он мог его так написать. Пушкин - вот кого не поделить…
Пушкин родился в Москве, а погиб в Петербурге. Женился на москвичке в Москве, был счастлив, проведя там медовый месяц, а четырех детей родила она ему в Питере. Пушкин дружил в Москве, а ссорился в Петербурге.
"Ах, братцы! Как я был доволен, когда церквей и колоколен, садов, чертогов полукруг открылся предо мною вдруг!.."
Но Пушкин - не пример: в нем соединялось все. Но не про Москву написан "Медный всадник".
Опишу один день на родине…
В принципе я избегаю посещения "пенатов". Боюсь. Особенно связанных с Пушкиным. Особенно избегаю Дома на Мойке - последней квартиры поэта, где он скончался. Могу честно признаться, что я в ней ни разу не был. А тут меня настойчиво приглашают на открытие выставки личных вещей поэта, выставку редкой полноты, потому что многие раритеты привезены из Москвы. Нет, выставка не в самой квартире, а в соседнем служебном помещении музея, где Пушкин не бывал… Это меня примиряет, и я соглашаюсь. Тем более что все так удачно складывается - два дела в одном, - накануне мне позвонили, что в Военно-Морском архиве нашли документы, связанные с моими дедами. Архив помещается напротив атлантов, оттуда близко до пушкинской квартиры, и я поспевал и туда и туда.
Значит, успеваю. С прежним детским удивлением любуюсь лоснящимися эрмитажными атлантами (у одного из них осколком бомбы повреждена нога). Вхожу в архивно-канцелярскую нищету. С сочувствием выслушав хроническую жалобу хранителя на мышей и сырость, приводящие к гибели бесценных документов, принимаю под роспись тощую папку и имею с нею час, как на свидании с заключенным.
Признаюсь, это произвело на меня впечатление! - когда я держал на ладони прошение моего прадеда Его Императорскому Величеству по поводу моего деда, чтобы его перевели из сухопутного училища в морское… или когда я пытался вникнуть в донесения деда об укреплениях Плимута (шпионил, однако)… или когда читал рапорт о гибели другого деда на "Цесаревиче" ровно в день Октябрьского переворота (он никогда не узнает о революции!).
Все это на меня произвело… и с особым чувством вышагивал я по Дворцовой площади к Мойке, к Пушкину.
Вышагивая, я сравнивал ее с собственным описанием, написанным накануне для некой швейцарской газеты: не испытал ни удовлетворения, ни разочарования, - с мыслями о собственном письме оказался у Пушкина и уже что-то лепетал в камеру… опять успел! Освободившись, решил держаться принципа и выставку не смотреть. Но!