Баронесса вынесла много унижений от своего мужа, однако ради дочери терпела все. Но непредвиденную связь барона с компаньонкой дочери она восприняла как пощечину. После долгих колебаний, она все же очень деликатно поделилась своими чувствами с дочерью, которая, кстати, к тому времени уже отдалилась от своей компаньонки. И тут мать узнала с изумлением, что ее дочь уже давно знала обо всем. Не решаясь огорчить мать, она, однако, была возмущена поведением отца, которого сурово осуждала.
Мадам Тенье была женщиной нежной и покорной своему супругу. За ее ровным нравом скрывался, однако, характер такой силы, которую трудно было подозревать в ней. Должно быть, она была обязана ею своим предкам, которым довелось много сражаться. В ней поднялся бунт против человека, которого она терпела возле себя, но не уважала и никогда не любила и который в очередной раз предал ее. И это рядом с дочерью, которую она обожала со всей материнской страстью, удвоенной печалью. В согласии с дочерью она за несколько часов приняла крайнее решение. Продала свои украшения - очень красивые и очень ценные - и оставила барону письмо о том, что она покидает их особняк в предместье Сен-Жермен безвозвратно. Они выехали в Гавр или Нант - точно не знаю - и сели на парусник, который баронесса накануне купила вместе с командой…
- Ну что, - со смехом сказал мне Жерар, - говорят, ты пишешь от грусти и для удовольствия?
- Кто тебе это сказал? - спросил я.
- Виктор Лацло. Он пересказывает это всем, кто хочет его слушать.
- Я рад, что позабавил его. Но не лучше ли писать от печали и для удовольствия, чем писать от самомнения и для скуки читателей?..
- Будь, однако, осторожен. Ты же знаешь, что в наше время радость, удовольствие, счастье не в моде. Ты должен немножко страдать. Ты пишешь о безднах психики? Нет? Займись безднами. Великий писатель должен быть удрученным. И часто даже удручающим…
- Плевал я на все это, - сказал я ему, - а великого писателя могу послать подальше…
- Ишь ты какой! - поддел он.
- Долгое время великие писатели не чуждались радости. Рабле только и думал как бы посмеяться. Мольер и грустен, и весел одновременно. Я думаю, что и древний Гораций, окажись он в бистро, мог бы составить им хорошую компанию. "Кандид" Вольтера и "Персидские письма" Монтескье очень забавны. И Шатобриан, несмотря на своих "Мучеников" и "святую" испанскую войну, был веселым парнем… И у Флобера в его письмах постоянно звучит смех…
- А вот Ле Кеменек не веселится.
- А он разве великий писатель? К тому же, в радости всегда присутствует немного грусти, что делает радость возвышеннее и придает ей достоинство, которого ей иногда не хватает.
- А о чем грусть?
- Вообще грусть, - ответил я ему.
Он посмотрел на меня немного сбоку, наклонив голову, - так он делал всегда, когда размышлял или хотел задать вопрос.
- Ты все еще думаешь о Марине?..
Это было уже слишком. Я же его ни о чем не спрашивал. Он хотел показать, что ему известно о том, что его вовсе не касалось.
- Смотри-ка, - сказал я ему. - Вот и она.
Марина приехала. Я наблюдал за ней. Она была высокой, широкоплечей, немного близорукой, с несколько отсутствующим выражением лица. Рядом с ней была дочь уже лет 16-17-ти, но сама она была все так же красива. Я пошел ей навстречу. Она бросилась в мои объятия.
- Здравствуй, дорогая, - сказал я ей.
- О, Жан! - воскликнула она. - Как грустно!
И она принялась плакать горькими слезами у меня на руках. Ее сотрясали рыдания. Я старался как мог успокоить ее: вытирал ей слезы большим носовым платком, вытащенным из кармана, гладил ей волосы.
- Он… он был… он был чудесным!.. - пробормотала с трудом она прерывающимся голосом, уткнувшись носом мне в плечо.
- Да, чудесным, - подтвердил я.
- Жизнь с ним… с ним…
- Да, - сказал я.
- Была прекрасной, - еле договорила она.
Я тоже так думал…
…Жизнь запуталась - это было, постойте… лет двадцать назад… или больше?.. или меньше?.. - когда Ромен предложил мне отправиться с ним вдвоем в восточную часть Средиземноморья на паруснике, который он одолжил у своего итальянского приятеля-антиквара. Я уже плавал несколько раз с этим антикваром, но никогда еще на этом узком изящном суденышке с названием "Афродита". Мне страшно хотелось принять предложение Ромена и в то же время я колебался. По разным причинам, которые я мог бы назвать, дав себе немного труда, я любил Ромена меньше, чем всегда. Он говорил слишком громко, он был слишком уверен в себе; я не разделял его взглядов, он предпочитал бурбон, а я - виски; все женщины падали в его объятия, включая тех, что нравились мне больше всего…
Я думаю, честно говоря, - спустимся в те самые бездны! - что этот последний мотив был главным. Я корчился, упрашивал сам себя, я придумывал себе даже проблемы с головой. Сейчас я спрашиваю себя, не был ли я тогда немного смешон…
- Ну же, поехали, - говорил он мне. - Мы будем только вдвоем.
Честное слово, говорил я себе, он меня уговаривает, как девицу. И, как девица, я сдался. Еще и поблагодарил его. В тот момент я был далеко от Парижа: в Америке или в Индии, точно не помню.
- Согласен, - телеграфировал я ему. - Приеду. Спасибо.
Это были две недели восторга между Грецией и Турцией. Мы не сходили на сушу, мы не бегали за девушками, мы не ходили выбирать ковры, браслеты, тростниковые корзины, пляжные шлепанцы; мы не посещали руины, мы провели все время в открытом море. Заходили в порты только чтобы запастись горючим и водой, купить рыбы и фруктов - их нельзя было раздобыть на рыбачьих шхунах. Мы мало разговаривали вообще, и никогда - о своей любви. И читали мало. Мы ничего не делали: слушали музыку, ловили рыбу, плавали. Спали на палубе. Встречали заход солнца и восход луны. Марина права: в Ромене жила благодать. Он умел делать жизнь чудесной…
- Здравствуй, Изабель, - я поцеловал дочь Марины. Я видел, как родился этот ребенок. Я был близок к тому, чтобы считать ее своей дочерью…
- Здравствуй, дядя Жан, - сказала она мне. - Мама сильно расстроена.
- Мне кажется, она его очень любила.
- Я тоже, - ответил я. - Мы все его очень любили.
- Она плачет уже два дня.
- Он терпеть не мог слезы. Плакать вредно. И едва ли прилично. Как твои дела?
- Неплохо, - ответила она.
Ее светлые глаза блестели.
- Ты выходишь замуж? Ты уже невеста?
Она засмеялась.
- Не так скоро! Вы очень торопитесь, дядя Жан. Не так скоро. Дайте мне еще немного пожить…
И на этом кладбище, полном слез, куда должны были привезти упокоившегося Ромена - сам он больше никуда не придет, - смех Изабель прозвучал как ожидание счастья…
…За три года мать и дочь Тенье объездили весь мир. В Бомбее, в Гонконге, в Панаме уже знали парусник этих дам. В те времена не требовалось столько бумаг, как сегодня. Порты были почти пусты. Платили не долларами, а фунтами стерлингов или золотом. Они попадали в штормы. У них случались приступы отчаяния. Но Элен была молода, и жизнь в приключениях ее радовала. А ее мать так настрадалась в чуждом, навязанном ей парижском существовании, что теперь вдыхала полной грудью этот воздух свободы, пусть и немного суровый… Они побывали в Сан-Франциско, на Таити, в Южной Африке, в Маскате, где им очень понравилось и где они прожили некоторое время, гостеприимно принятые султаном. Они бывали везде только вдвоем, сопровождаемые на почтительном расстоянии лишь двумя моряками, которые должны были защищать их в случае какой-нибудь неприятности.
В конце концов они заключили договор с одним капитаном - типичным мальтийцем с белой бородой пророка. Он набрал команду моряков из трех-четырех постоянных членов. Остальной экипаж был сменным и часто обновлялся. Случались всякие сюрпризы: хорошие и плохие. Попадались даже воры, маньяки, убийцы, просто неспособные. Но до беды дело никогда не доходило. В Гонконге нашли китайского повара, который всего лишь с плавниками акулы и рисом поднимался до подлинных кулинарных высот. В Сан-Франциско взяли на борт голландку-авантюристку, успевшую познать много несчастий, она худо-бедно служила нашим дамам камеристкой.
За это время баронесса сильно изменилась. Она превратилась в крепкую женщину с загорелым лицом, более резкую в движениях. Чаепития в старинных особняках Маре или в модных домах сен-жерменского предместья, балы в Тюильри, прогулки под кружевными зонтиками в экипажах, влекомых несколькими лошадьми, с лакеями в ливреях на запятках - все это осталось в другом мире, и она спрашивала себя, существовал ли он вообще. Тот мир казался ей теперь менее реальным, чем огромные пляжи черного песка или храмы Индии с их каменными колесами и эротическими изваяниями.
Элен, тоже бронзовая от ветра, солнца и моря (так она наивно описывала себя в своем интимном дневнике, который мне довелось держать в руках), с тонкой талией, светлыми глазами, ямочкой на щеке, волосами, заплетенными в две косы, была предметом восхищения и тревоги своей матери. Девушка была счастлива той жизнью, которую она вела, а мать упрекала себя, что втянула ее в безысходную авантюру: в море жениха не найдешь. По вечерам у них бывали долгие беседы о будущем.
- Моя жизнь окончена, - говорила баронесса, - а твоя только начинается. Ты не можешь всю жизнь мотаться по океанам.
Элен только смеялась в ответ, а мать переживала, вспоминая о придворных балах…
…Я посмотрел на Марину - она по-прежнему прижималась к моей руке.
- Твоя мать здесь, - сказал я ей. - Она разговаривает с Беширом.
- Не покидай меня, - попросила она, - я не хочу, чтобы ты меня оставил…