Ей бы так со шпаною малолетней управляться. Особенно в электричках. В городе тише воды, ниже травы садятся, а через час езды так наглеют, что тошно смотреть.
- Невтерпеж им, - фыркнула женщина, переставляя свои сумки поудобней. - Матери в деревню конфетки копеечной не везут, все налегке разъезжают, все: "Мама, дай!"
"Уж, замуж…" - припомнив школьные премудрости, мысленно дополнила Наташа. Всему, всему на свете приходит конец. Мелькнули за стеклом Старые Выселки, и шофер, осадив автобус перед очередным ухабом, будто коня, объявил в микрофон:
- Сверкуново, следующая - Дорофеево! Эй, не спите! Будет кто выходить?
Дремавшие очнулись, затрясли тяжелыми головами.
- Я… мы, - поднялась Наташа поспешно. - Ой! - и едва удержалась на рванувшемся из-под ног, ребристом полу.
Спасибо мрачному - успел поддержать ее под локоть. Передние дверцы разломились, она вышла. Мрачный подал ей сумку. Дверцы тут же захлопнулись - шофер спешил. Наташа сказала вслед автобусу, глотнув ядовитого дымка:
- Ой, а за билет-то? Деньги?..
Однако рубиновые стоп-сигналы автобуса рдели уже далеко впереди, и никто ни ее вопросов, ни запоздалых благодарностей не услышал. Гул мотора и погромыхивание, правда, еще некоторое время доносились до Наташи, но потом стихли и они. Умолкший было Андрейка снова запищал, да так жалобно, так обиженно и бессильно, что Наташа бегом-бегом, оставив сумку у придорожной канавки, заросшей прошлогодней травой, добралась до первой же лавочки у чужого палисада, села, расстегнула блузку и остальное. Мокреньким беззубым ртом Андрейка нашел то, что искал, и довольно заурчал, насыщаясь, а Наташа горько заплакала, держа правую ладонь горсткой у подбородка, чтобы дождик теплых слез не падал сыну на лицо.
А вокруг царили тишина и покой. Все село спало, и даже собаки не брехали. Вдалеке, у магазинчика под вывеской "Кооп", громко жужжа, горел фонарь. Листва деревьев таинственно шуршала в вышине, тихонько поскрипывала под Наташей чужая расшатанная скамья, остывающей пылью и полынью пахла дорога, а надо всем этим величаво, вокруг маленького серебряного гвоздика Полярной звезды, поворачивался черный, бархатный, усыпанный звездами небесный свод, и казалось, что и его воображаемая ось тоже поскрипывает, как колодезный ворот, как скамья, - тихо-тихо.
Прошла минута, две, три… Почувствовав, что и вторая, левая ее ладонь, которой она поддерживала сверток с сыном снизу, стала мокрой, Наташа правой, свободной, смахнула с лица слезы - и улыбнулась. И весь страх прошел, будто и не было его. Она подумала о том, что не все, нет, далеко не все в этой жизни так мрачно и безысходно, как то ей в последнее время казалось, что на свете вон сколько хороших, бескорыстных людей, что встречаются среди них и небритые, и хмурые, и обремененные тяжелой поклажей и что все у нее с сыном - ну конечно же! - будет хорошо. Доверие к судьбе - вот как называется это чувство.
"Ой, да простудится же он! Какая ж я балда…" - спохватилась она потом и, проворно, будто баянист-виртуоз, бегая пальцами по груди, кое-как застегнула пуговички на блузке. Потом встала, крепко прижав к себе сырого сына, подобрала с обочины сумку и заторопилась к родному дому. "С Капитанской Дочкой поговорю, - мысли о будущем прыгали в такт шагам, - с мамой, с дядей Федей. Витя приедет… Может, здесь со Звездочкой моим жить останемся, может быть, придумаем что-нибудь еще…"
И вот Наташа остановилась перед милым, маленьким, родным окошком и, не в силах побороть волнения, постучала в тихонько зазвеневшее стекло. Медленные, одна за другой, будто капли с крыши весной, в оттепель, потекли емкие секунды ожиданья. Зацепившись за горшок с корявым цветком-столетником, двинулась занавеска, и мамин, такой знакомый, голос испуганно спросил:
- Кто-й-то там?
- Это мы… Я - Наташа!
2
Хотя мать без устали ворчала на дочь, а заодно и на весь белый свет, субботний день пролетел бездумно и легко, в радостной суете. Он был полон воспоминаний. "А хорошо дома!" - в сотый, может быть, раз решала Наташа. И все вокруг радовало ее, и даже меловые осьмиконечные кресты на всех дверях, должные оборонять дом и его обитателей от нечистой силы, - Наташа, когда была школьницей и жила дома, стирала их мокрой тряпкой, как с классной доски. Так у них и шло: Наташа сотрет, а мать нарисует… А сейчас мать обнаружила вдруг, что в доме мало хлеба, и послала Наташу в магазин, - послать послала, а денег не дала! Вдогон еще и крикнула с крыльца:
- И пол-литра возьми, а лучше - две! Федор, наморившись, возвернется, Витя, мож-быть, приедет. После семи-то им пятерку отдай, и про сдачу не дай бог заикнуться, а завтра и вовсе хоть на коленки становись перед ними!
- Хорошо, куплю, - ответила, оглянувшись, Наташа и выбралась за калитку.
"Проверяет", - подумала она, нисколько этим не огорчась. Да и что тут огорчаться-то? Как раз вчера Наташа получила деньги, получку, - вот они, туго свернутые, лежат в кошельке. "Хотите уличить меня? Жадная мол, Наташка, да? Скупая? - размышляла она дорогой. - Пожалуйста! Да только ничего у вас, дорогие мои, не получится, даже не надейтесь!" Под ноги ей почему-то часто попадали бурые грубые глиняные черепки, и, стараясь не наступать на них, Наташа думала, сколько лет этой обожженной глине - тысяча, сто, десять, год?
В родном селе под вечер на улице как? С этим поздороваться, тому улыбнуться, с этой перекинуться парой приветливых слов, а с той и вовсе остановиться и минутку-другую постоять, болтая, - Наташино путешествие затянулось. "Хождение за три моря", - подумала она, поглядывая из зарешеченного магазинного окошка на новый, желтенький, будто цыпленок, клуб, построенный года четыре назад студенческим строительным отрядом. За клубом, среди деревьев, белела церковь - строители ее давно истлели в земле, они были безымянны. Большой фанерный щит - Наташа помнила его со школьных лет - аршинными буквами обещал: танцы. У застекленного "Окна сатиры" хохотали мальчишки, половина - на разномастных велосипедах.
Молоденькая еще, очень броско и смело накрашенная продавщица Тоня, бывшая одноклассница Наташиного брата Витьки, а теперь немалая шишка в селе, незамужняя княжна из потребсоюзной сети, про которую злые языки рассказывали, будто она - это после десятилетки-то! - на одной из этикеток недрогнувшей рукой вывела: "Маргариновый сок", сказала загадочное:
- Да не огорчайся ты, Наташ, с кем не бывает? Тебе две, да? Одну? - Лихо щелкнули костяшки счетов. - Думаешь, хватит? Смотри! Халвы возьми - подсолнечная, свежая! Твоя мать всегда берет - любит. Сильно она переживает?
Щеки у Наташи предательски порозовели.
- Н-нет, - сказала она, и голос у нее дрогнул.
- И правильно, - ломая длинным ножом халву, согласилась продавщица. - Сын - механизатор первой руки, дочь и вовсе теперь в городе живет, на хорошем месте устроена, прописалась… Чего ей переживать, чего убиваться-то? Подумаешь, дел! Плюнуть и забыть. На танцы придешь сегодня?
- Не знаю… нет, - ответила Наташа.
Она поняла, что речь идет не о ее одиноком материнстве, и успокоилась немного. От сердца отлегло, и кровь отхлынула от щек. А продавщица повторила:
- И правильно… Хоть и оркестр у нас сейчас свой - правление купило, чтоб молодежь удержать, а все равно - ску-ушно! Сопливые одни кругом… - Вздохнула: - То ли дело раньше!
- То-оня!.. - взмолился мужик, который до этого за Наташиной спиной томительно долго звенел мелочью.
- Ну, чего? Чего тебе?.. - взвилась за прилавком продавщица. - Ты мне сначала полтинник старого долгу принеси, а потом тебе будет - "То-оня"! Указчики! Поговорить не дадут с человеком! Ты вот приди, приди ко мне в следующий раз с посудой, опять мешок бутылок принеси, я тебе вспомню… И "Веркиной мути" в долг дам, и еще чего, что попросишь…
"Веркина муть" - это вермут. И название местное, и винцо поблизости где-то разливали. Им бы заборы в палисадниках красить, а не людей травить! Мужик залебезил:
- Тонечка, да я ж ничего! Вы разговаривайте себе, разговаривайте, разве ж я мешаю?
- Вот и не мешай, - по-царски строго отрезала продавщица. - Глаза еще зальешь - успеешь!
Мужичок угодливо хихикнул, и за Наташиной спиной снова уныло забренчали медяки. Будто от повторного пересчета их больше станет! И пришлось сделать усилие, чтобы не повернуться и не поглядеть, кто ж там такой, вдруг - знакомый? И, чувствуя неловкость от присутствия свидетеля, Наташа сказала:
- Ну, пойду я. Мама ждет. Спасибо, Тонечка! Капитанскую Дочку не встречаешь, Марью Гавриловну? Повидать бы ее! Как она - жива, нет?
- Жи-ива! Что ей сделается? Скрипит потихонечку. Сегодня утром была - хлеба взяла, макарон, джем сливовый, глаза б мои на него не глядели, консервы рыбные в томате - три банки. Каких-то гостей кормить. Замечание сделала, что сливочного масла нету, один комбижир и подсолнечное. А мне что ж - из себя его сбивать, что ли? - порохом вспыхнула продавщица. - Не я лимиты спускаю. Что завезли, тем и торгую, под прилавком не держу! Учителя эти, педагоги… Жизни не понимают, а все туда же - взрослых людей учить! И что за зуд такой? Мне одна, бухгалтер из райпотребсоюза нашего, умная женщина, так и говорит: ежели, не приведи господь, под суд попадешь, а в заседателях, сбоку от судьи, учительша какая-нибудь сидит, все: суши сухари - дадут полную катушку, без снисхожденья… - И, столь же неожиданно угаснув, спросила тихо: - Витя-то приедет?
- Порох! - тем временем льстиво и одобрительно хмыкнули за Наташиной спиной.
"Ах, подхалим!.." - подумала Наташа без приязни.
- Не знаю. Должен… вроде бы. Мать говорит - обещал!