"В-вот… - говорю ему, протягиваю книгу. - Мальчик ваш… мальчику…" Забирает молча, тянет из рук, смотрит на заглавие: "Уронил, да? "Морской словарь", хм… Значит, опять окно открывал! Хоть и запрещено строго-настрого. В эту мокрядь, в холодину, когда так губительны сквозняки! Вот уж я ему… - погрозил, не возвысив голоса ни на нотку. - У вас все? Что? Никаких претензий, надеюсь? Не на голову вам? Не злой умысел, не прицельное бомбометание? - Скользнул взглядом по моему животу: - Двойное убийство - это, знаете, даже для нас, слывущих злодеями окрест, было бы слишком…" - и тень, только тень улыбки на непропеченном лице, а сам с книжкиного переплета ногтем серое соскоблить хочет - грязь свежую. И - напрасно! "Да, - говорю. - То есть - нет… - И не он мне, как бы следовало, а я ему - совсем потерялась: - Спасибо… То есть - пожалуйста… Передайте…" - но и это уже не ему - отец он мальчику, дед, отчим? - а щелкнувшему замку, закрытой двери.
Эта дверь была с глазком на уровне человеческого лица, который уставился на меня насмешливо и нахально, когда я оглянулась. Будто спросил: "Ну, что? Аудиенция окончена? Не очень вежливо с тобой, с косноязыкой, обошлись, да? А знаешь ли ты, кого незваный гость хуже?.." Тучная женщина с большими и, видно, тяжеленными авоськами добралась тем временем до четвертого этажа, пальто своим расстегнутым загородила проход - пятьдесят шестой размер, если не шестидесятый; из большой связки, пыхтя, нужный ключ выбирает.
Спросила, не оборачиваясь, когда я мимо нее протиснуться попыталась: "Этот ихний… на голову тебе обронил что?" - "Да нет", - отвечаю обиженно и устало. А она мне, будто не слыша и посторониться не думая, чтоб меня пропустить: "Что с того, ежели он больной? Шальной он у них, вот кто! Бешеный! Ты убогого своего жалеть - жалей, а воспитывать, к порядку приучать все одно должен! Под ними и живем, все слышим! И как на мать с отцом орет дурным голосом, если что ему поперек, и как тарелки бьет об стену, а потяжельше что - об пол! У нас картина, "Лебеди", на стене от этих дел перекосилася, люстра звенит, вот-вот грохнется! Разбушуется середь ночи, никакого укороту на него нет! Прошлый год запсиховал - что-то не купили ему, не ублажили, так он с балкона горшок с цветами большой спихнул, а внизу - дети играются! Я технику-смотрителю нашей так прямо и говорю…" - "Больной? А чем он болен?" - спрашиваю, уже понимая, предчувствуя, что не следует мне, ох, не следует задавать этот вопрос, не надо мне приближаться к чужой беде, ибо в каком-то смысле любая беда заразна. "А кто ж его знает? Ножки - спички, на коляске сиднем сидит, судно под него суют, утку! От рожденья таков, доктора отказалися… - И на значительный, страшноватый шепот перешла, приблизив ко мне трясущуюся, замшелую, налитую нездоровым жиром щеку в редких волосиках: - Бог их, бог ублюдком отметил! Наказал - за грехи! Бог - он все видит, все знает, от него не спрячешь, не утаишь!.."
Сначала-то меня просто покоробила злорадность этой жирной, заезженной нелегким бытом тетки. "А еще небось верующей себя мнит, через каждое слово бога, будто знакомого начальника милиции, хозяина паспортов, поминает! Точно как Пал Николаич, Витькин тесть… - думала я, получив наконец возможность протиснуться мимо нее. - Чему Христос учил? Сами же говорят, губки бантиком сложив елейно: милосердию, возлюби ближнего своего, как самого себя, даже больше! А тут только потолок и разделяет, уж куда ближе-то? Значит, в речах одно, а на деле… Ах, да не верят они ни во что, а меньше всего - в нравственный закон, кто б его ни проповедовал! Просто откупаются - на всякий случай. А вдруг, мол? Как бы чего не вышло! Вроде Молчалина: "Собаке дворника, чтоб ласкова была". То-то разобидятся, когда обнаружат, что никакого рая не было и нету! Что ни говори, а от христианства ихнего, от любой религии их осталась скорлупа - пустая обрядность! Да бог, если бы он был, не потерпел бы, чтобы его имя зря трепали!"
Спустясь пониже, я вообразила себе озорное, нелепое: будто эта ожиревшая женщина в необъятных размеров пальто люто завидует своему малолетнему соседу с верхнего этажа - завидует не его болезни, конечно, а возможности праздно проводить дни в коляске с колесами, как у велосипеда, завидует его праву на каприз, возможности кидать-швырять разные вещи, лучше те, разумеется, которые не бьются, если что-то в доме твоем свершается не по-твоему. Ну, чем не райское житье? Курорт! И пусть кто-то другой на работу ходит, в вечерних очередях толкается, таскает сетки неподъемные, часами топчется у плиты…
А замечал ли ты, Володя, что людей, работящих, хороших, на которых, собственно, будто на китах, и держится мир и которых у нас, слава богу, огромное большинство, влечет к себе, ну, просто магнитом тянет чужая праздность - мать, как говорят, всех пороков и преступлений? Особенно издали, откуда не видна вся ее тягостность и пустота, а я-то праздностью насладилась вдоволь, пока была в декретном отпуске, считанные месяцы тому назад! Никого, скажем, не удивляет, что кристальной честности люди, собравшись за столом и выпив по рюмочке, поют блатные песни, как их деды в свое время пели каторжные, протяжные. И здесь, как мне кажется, не одно только любопытство к жизни, так разительно не похожей на ту, которой живешь ты…
Искушения посещали именно святых, да? И бесы осаждали не вертепы разбойников, а белые стены монастырей, и там иной раз… куда вертепам? А какие чудовища в образе человеческом восседали, например, на папском престоле! Я думаю, что воздаяние и рай на небесах выдуманы рабами, которые всю свою горькую жизнь, не разгибая спины, надрывались под плетью надсмотрщика на непосильной работе, - утешение для говорящей рабочей скотинки! Достойно и полнокровно прожить здесь, на земле, и сию минуту, сейчас, а не за гробом, после кончины, - вот рай свободного человека, для которого "я завидую" прежде всего означает "я хочу стать лучше и поэтому с лучших беру пример", а не только самодовольное "я и так хорош, желаю с тем, кто повыше меня стоит, поменяться местами"! Но, думая так, сама я не поручусь, что при случае смогу отказаться повторить слова знаменитой старухи:
Хочу быть владычицей морскою,
Чтобы жить мне в Океане-море,
Чтоб служила мне рыбка золотая
И была б у меня на посылках.
Видишь? И тогда, на лестнице чужого дома, оскальзываясь и цепляясь за перила, я подумала, что золотою рыбкой издали может показаться даже чужая болезнь…
Дома - Галька, уже с работы явилась, Катькиной помадой перламутровой губы мажет, и… и бумаги мои на столе разбросаны, конверты с адресом твоим - все, все! Какая неосмотрительность! Ни до того, ни после я таких промахов не допускала. "Стало быть, Владимировича под сердцем носишь? - ярким крашеным ртом усмехается мне навстречу, наполовину исписанный лист в руке. - Или Владимировну предпочтешь?" - "Отдай! - загнанным зверем зарычала я. - Не трожь!" Ну, отдала без лишних слов - оробела. Это Галька-то! И потом - ни слова об этом, ни полслова. А запугать Галю - ох, не всякому мужику это под силу!
Долго жить под гнетом великого страха и не свихнуться невозможно: непрерывная ж пытка, казнь! А избавила меня от них, правда не до конца, доктор Демидова из женской консультации, но способом, далеким от медицины. Не знаю уж, одобрили бы его светила и авторитеты. Однако он помог, а это главное, верно? Да и как нам, непосвященным, судить - по журналу "Здоровье"? Медицина - это, наверное, не только градусник, йод, шприц для инъекций, "покажите-ка язычок, дышите, не дышите", нож хирурга, порошки, таблетки, микстуры и мази в тюбиках из аптеки…
Промямлила я что-то об ужасе, о кошмаре, преследующем меня по пятам, когда у нее на приеме была. Она говорит: "Это временное, Наташа! Надо отвлечься. Погода сейчас не для дальних прогулок, но… А займитесь-ка вы вязаньем, заведите себе спицы, крючок. Сейчас все вязаное в большой моде!" - "Да не люблю я этого, Екатерина Степановна, - отвечаю. - Душа не лежит! И шерсти приличной нет. - Взмолилась: - Прошу вас, только скажите откровенно: часто у вас таких рожают… ну, которые…" Она даже руками всплеснула: "Опять вы за свое? Как не стыдно, Наташа? Я запрещаю - вы слышите меня? - я просто запрещаю вам молоть подобную чепуху!"
Другая врачиха просто бы наорала на меня и выставила вон из кабинета, чтоб не мешала работать - талончики пациенток на длинную иглу низать, а она - да-да, именно она! - напомнила мне сказочку о царе Салтане, а когда я чуточку повеселела, рассказала баечку про больного, у которого был бзик, будто у него муха в ноздре: залетела, мол, ненароком и жужжит там, щекочет, - никак не переубедить его. Тогда на хитрость пошли: заранее поймали муху, взяли пинцет - р-раз! Вот она, дескать, ваша муха! И ничего, успокоился. Вот и я - успокоилась. Немножко! Посмотрела на докторшу и подумала с благодарностью, что хорошо бы мне иметь такую сестру! Старшую. А она: "Чем же занять вас? Ума не приложу… Пасьянсами, что ли? Вы не слишком суеверны, Наташа?" - "Я? Нет… Как все! Не могу сказать точно, не знаю…" - "Ну, ладно. Только не загадывайте слишком больших желаний. Запомните накрепко: это только игра! - Улыбнулась: - Сейчас я вас научу. "Косыночка", например. Это просто. Берете колоду игральных карт…" - и научила меня, минуты полторы-две раскладывая по столу незаполненные рецептурные бланки. Кому как, но мне пасьянсы действительно помогли. Отвлекли здорово. Ведь и руки заняты, и голова. Но к тому времени подоспел еще один исцелитель - снег.