Из свиты на девочку, конечно, зашикали: поди, мол, прочь, не вертись под ногами, стали делать большие глаза, с укоризной качать головами, однако она не испугалась - пожаловалась: "Минут на пять опоздаешь, после второй смены задержишься или автобус подведет, - все! Не достучаться уж. Доску снимут, а ключей нет, унесли, у кого они - неизвестно. Хоть на перилах спи, хоть на кафеле, а хоть к тем же мужикам просись, от которых нас охраняют! Камешек с улицы в свое окно кинуть, чтоб соседки простыни в жгуты вязали, вниз спускали, как альпинисту в горах, и то нельзя - высоко больно живем, не добросить…" Директор наш, немного похожий на артиста Кенигсона из Малого театра в Москве, мы его видели в кино "Свадьба Кречинского", мне очень понравилось, а Катьке - нет, она за разоблачителя Нелькина горой, а мне он неприятен был: ничтожный какой-то весь, молью траченный, будто из бабушкиного сундука, да и все хваленое правдолюбие его из корысти, из выгоды, - директор выслушал все это, нахмурил брови и кратко распорядился: "Убрать!"
И - убрали. Правда, некоторые деятели ожидали, что начнутся, так сказать, "похищения из Сераля", и даже предсказывали их вспышку. Однако ни на одну из нас покуда никто не покушался, ни одну никакой джигит ночью силой не умыкнул, поперек седла не кинул, не умчал, нахлестывая коня камчой. Не в горах живем, не в старое время! Хотя я знаю некоторых, которые очень и очень не прочь… чтоб их умчали. Да и сама-то я, правду сказать…
Когда я вернулась в комнату с сырым полотенцем на шее, Катька уже в постели была, читала. "Запирай!" - говорит и со сла-адким таким зевком, с потягом отложила книгу - пухлую, зачитанную, библиотечную. Константин Сергеевич Станиславский, "Работа актера над собой". Катька ее не подряд читала, а с того места, где откроет, страничек по пять-шесть зараз, не больше, чтобы не переутомляться. Из библиотеки ей предупреждения шлют, одно другого грозней, на карточках из каталогов - таких плотных, с дырочками: "В трехдневный срок…" - а Катьке хоть бы хны, до сих пор книгу не сдала, да и не собирается.
"Запирать? А Галя?" - спросила я. "Галя? - как-то очень нехорошо усмехнулась Катька. - Галю мы до завтрашнего вечера не увидим. А то и на недельку завьется, хвост трубой! Пришли… - Смешок опять. - Явились, не запылились: "Девочки, девочки!.." Я сразу к мужикам спустилась - Ваську Трефилова позвала. Чтобы тот, второй, не питал надежд напрасных, попусту не расстраивался. Ну, Васька, он всегда готов - раз-два, гитару на плечо. Он и в магазин сбегал, пока они внизу эту, пепельницу-то наманикюренную, по автомату вызванивали… Ну, чего столбом стала? Ложись! Не слышала, откуда дети берутся?" Я ей: "Почему? Слышала… я ничего… так…" - и потушила свет, легла.
Галин уход потряс меня именно своей обыденностью. Деловитостью скучной, что ли? И все, кто за столом сидел, наперед знали. Кроме меня… О господи! Где же покров, приличествующий тайне? Глупое чувство! Похожее я испытывала, когда мамин "роман" с дядей Федей Халабруем был в разгаре. Мне выпускные экзамены в школе сдавать, в институт готовиться надо, а мама меня в сенцы ночевать выслала, под дырявую крышу, на старый папин верстак. Крючок накидывала на дверь. Будто я войду к ним, очень мне нужно! Я до рассвета из-за этого ерзала, не спала. Как они не поймут, что я знаю? И не одна я, а все село? Ведь знать - это все равно что видеть! Возмущалась я всем этим, будто старик Хоттабыч на футболе. Так бы и заорала на них: "Да что же вы? Не по правилам-то?!" - будто мне известно, каковы они, эти правила. "Главное, - думаю, - чтоб ни одна живая душа на свете не знала! Боже мой! - задыхаюсь. - Да разве можно ждать нежности от таких черствых рук? О, нет, нет, у меня все будет не так… - иначе…" Слова какие-то особенные мерещились, прикосновения. Вот и накаркала себе, дура!
А тогда - лежу, думаю, что-то дрожит во мне… И Катькин голос из темноты: "Собор Парижской богоматери знаешь?" - "Знаю. Нотр-Дам. Читала". - "Приходит туда француженка, красивая, молодая, на коленки - бух: "Пресвятая мати божия, зачавшая без греха, позволь мне согрешить без зачатия!" - Помолчала значительно, а потом: - Мне один человек сказал, что у меня шарм, как у настоящей парижанки!" - "А он в Париже был, да?" - спрашиваю. Безо всякого умысла, честное слово! Просто чтоб проверить голос - не дрожит ли? А дождь все льет, слышно, как стрекочет по оконному карнизу. Все! Осень плаксивая началась. "Не знаю… - отвечает. Заворочалась. - Нет, не был. Куда ему? Кто такого пустит? Ну, дотошная ты, Малолеткова! Вот все тебе опошлить надо!" Замолчала. Обиделась. А за что?
И по сей день она меня если не по имени и не тихоней, то Малолетковой зовет, а не просто малолеткой, как многие, - из актерской библии своей фамилию выудила, а сама старше меня на каких-то четыре года! В школе такая разница считалась огромной, не спорю, но потом-то она заплывает, мелеет, затягивается, будто канава придорожная: один черт, скажем, что тридцать пять лет, что тридцать один - ровесницы, почти старухи. К пенсии ближе, когда справочки нужно собирать, что ты действительно год от райтопа работала, да два от райпотребсоюза, да еще пять в МТС, вот как мама моя сейчас с тетей Нюсею бегают собирают, - тут разница в годах снова разверзается чуть не в пропасть: "Ага! Я на заслуженный отдых ухожу, а ты поработай еще, попотей!.." - но до пенсии нам с Катькой еще очень далеко.
И все же я, покуда не родила, молчаливо признавала ее старшинство. А сейчас - нет, извините, хватит! Календарь календарем, метрики метриками, однако есть еще и опыт, вместе с горечью несущий умудренность. Стариков-то именно за мудрость чтут, а не за седые бороды, которые сбрить можно или покрасить! Нынче на улице Маня-чепурная, юродивая наша, кликуша, песню голосила, будто "душе ее тысяча лет". Но неправда ведь! Какого возраста у Мани душа? Как у злого мальчишки испорченного, не старше! Она у мамы с забора кружку большую эмалированную унесла, мой подарок. Украла! Разве взрослый человек так поступит, не говоря уж о мудреце, впитавшем в себя опыт двадцати, скажем, столетий?
Недавно, месяца три тому, к Катьке гость приходил - молодой, в ржавой шляпе и бесконечно дырявом шарфе. Андрейку разбудил, стихи про немых читал, а потом взаймы стал просить, рубля два, - дело было перед получкой. У Катьки был трояк, и она сказала: "Ладно, рубль завтра принесешь. И не забудь смотри, а то я по твоей милости без обеда останусь!" Гость зеленую бумажку смял в кулаке, говорит ей: "Давай лучше в "чет-нечет" сыграем. На рупь! А?" - и пояснил, что надо угадать, на какую цифру номер бумажки кончается - четную или нечетную. Ноль следует считать четным. Катька оживилась: "Чет!" - и выиграла. Азартная она, Катька! И я, глядя на них, сама с собой сыграла, расстегнув кошелек, - у себя самой выиграла: номер одинокой десятки, которая там лежала, был, как и задумано, четным. Ну, кошелек я опять под подушку… Гость тем временем шляпенку свою нахлобучил, конец шарфа перекинул через плечо, качнулся: "Тебе с получки - четыре рваных, Катюш! Не отходя от кассы. Как штык!
Девять граммов в сердце
Не плачь, не зови.
Не везет мне в смерти,
Повезет в любви.
"Белое солнце пустыни" видели? Луспекаев там, а? Вот мужик! Ну, пока, девочки!" - и ушел.
Я тотчас в умывалку кинулась - Андрейке надо было срочно попку подмыть, при госте-то я стеснялась, Катька за мной следом - помогать увязалась. В коридоре Галю встретили, третью нашу соседку. От той помощи не дождешься! Усмехнулась она, завидев наше шествие, краем губ и мимо молча прошла - домой. В умывалке Катька стала говорить, что ей с раннего детства везет в любую игру, ну, в шашки там, подкидного дурака, настольный теннис, поэтому, если верить пословице - а как не поверишь? - большой любви ей вовеки не дождаться. Я ответила, что насчет везенья не могу сказать - какой из меня игрок? - но вот сегодня я, правда, тоже выиграла. У себя самой, десятку-то! И тут мы поспорили - в шутку, конечно, и не на последнюю цифру, которую я знала, а на первую.
Вернулись в комнату, Гальки нет, уложили Андрейку, а десятка - тю-тю, кошелек пуст, только мелочь позвякивает. Катька заметалась по комнате: "Нет, этот не возвращался. Да и возвратился бы если, копейки б не взял - не такой человек! Кто еще мог? Кто был? Галька? Галька… Он пришел, а она ушла! Зафырчала еще на него, как кошка, помнишь? А теперь снова вернулась… Так какая, говоришь, цифра была последней?" - а сама Галькино грифельное пальто-джерси взглядом сверлит.
Потом долго бегала по этажам, вернулась, говорит, задыхаясь, пятна алые на щеках: "Точно!.. - И еще: - Вот стерва, а?.." Не знаю уж, где она Галю настигла, как сумела на ту десятку поглядеть. На первом этаже, в буфете, что ли? А позже и сама Галька вернулась - веселая, глаза сияют, будто у нашей Мани-чепурной. Шампанского с серебряным горлом приволокла - вот диво дивное! - пирожных, конфет в кульке. "Пировать будем, девки! - заявляет, а у самой глаза бегают, никак остановиться не могут. - И повод есть!" А какой именно - сказать забыла.
Ну, пить мне нельзя. Только я, не почуяв вкуса, эклер надкусила, как Катька мне на ногу, глазами - на дверь: выйди, мол. Я вышла, она - за мной. "К Трефилову зайди, - говорит. - Что-то он наш утюг долго чинит… А когда вернешься, - шепчет, - в кошелек загляни. Незаметно. Должна киска понять, на чье сальце польстилась!" Васьки дома не было, гулял где-то, а под подушкой, в моем кошельке, действительно лежала десятка. Но - другая. И сложена не по-моему, и номер не тот.
Поздно вечером Катька меня снова за дверь выставила, но орали они обе так, что на весь этаж слышно была. Галька в тот раз и ночевать не осталась, а на следующий день и вовсе перебралась куда-то с вещами.