Пока Никодим ходил в женскую половину, Бута с загадочным прищуром жевал рыжики, постукивая ногтем звенящей мисе с грибами.
– Да-а, Иване, – протяжно, заплетаясь языком, говорил он, сплевывая травинку из рассола и продолжая постукивать пальцем мису, – пожалуй, ты прав, надо бы поворачивать купцов к Ростову.
Иван посмотрел на Буту растерянным взглядом. О чём это он? Тут сердце захлебывается от бессилия, от обиды на несправедливость судьбы, а он талдычит о каких-то купцах.
– Да не трепыхайся ты! Непристойно для такого молодца томить себя из-за девки.
– Не смей так! Очухайся сначала. Иди, проветрись, глотни свежего воздуха.
– Ну, буде, буде. Послушай меня, – Бута сытно рыгнул, вытирая кулаком бороду. – Видишь сию мису ценинную? Звенит-то, как! – Он стукнул пальцем по краю. – Не то, что наши черепки. А травное узорочье, каково! Голубцом расписано! А блеск, каков! Наши здари на такой искус не горазды. Миса сия из-за моря привезена. А купил её Никодим где? Отнюдь не в Ростове. Разумеешь? А почему не в Ростове? Да потому, что твоя правда, Иване, и быть нам с тобою вместе в наших помыслах – надо торить гостинцы.
"А ведь Бута верно говорит. Что это я расквасился. Непристойно мне предстать перед Варварой таким рохлей", – пытался встряхнуться Иван.
– Наконец-то тебя проняло, поверил в мой замысел, – холодно отозвался Иван. – Понял, наконец, что без доброй торговли захиреет Ростов.
Открылась дверь, Варвара переступила порог, низко поклонилась, коснувшись рукой пола, проплыла по горнице белой лебедью, озарив гостей приветливой улыбкой. Всё вокруг наполнилось домашним теплом и уютом. Статная, в белоснежном летнике до пят. Алая повязка вокруг головки с бантом и лентами вдоль толстой косы празднично оттеняла светлые волосы, придавала ещё большую лучезарность большим голубым глазам.
– Благости вам, гости дорогие, – певуче произнесла она и стрельнула большими глазами по их лицам.
Они тоже приложили десницы к сердцу, поклонились.
– Тебе, Варварушка, благоденствия, счастья… – запинался Иван, смущённый синевой её больших глаз. "Вот оно, упущенное счастье!" – с умилением любовался он девицей. – Прости, что намедни встретил тебя и не узнал. Опомнился – тебя нет, не успел ответить на твой поклон.
Варвара слышала из своей горенки, приоткрыв дверь, обрывки разговора отца и гостей. Она понимала, как много в жизни ростовцев зависит от этих богатых мужей. А сейчас, вот, и к отцу пришли с добром, не насильничают, как обычно бывает в межевых спорах, а советуются, предлагают немалую цену за бросовый клок земли, и потому старалась быть, приветливой, не умаляя, однако, девичьей гордости.
– Слышала я, Иван Степаныч, мы соседями скоро станем, тогда и кланяться будем друг другу чаще, – ответила она ему просто, по-житейски.
В голове у Ивана мелькнуло: "Может, счастье ещё не упущено?" Он ощутил прилив сил, жизнь полнилась смыслом. Думать-то, оказывается, надо не только об умножении своего богатства, но и о семейном очаге, чтоб было уютно в доме.
Иван не замечал, как проходили день за днём.
Он стал чаще видеть Варвару, и жаждал улучить момент для встречи с ней наедине.
Правды ради, надо сказать, что Никодим не мог не заметить их взаимные взгляды и улыбки. Он не препятствовал дочери, не был занудой. Волей-неволей в его голову закрадывалась мысль: "Вот это был бы жених! Лучшего не сыщешь! Ах, как смотрит на неё! Неужели… Нет, нет, того быть не может. Отказать Бориславу? Скандал будет вселенский! А, может, Иван просто любезничает, и ничего более?" И Никодим решил пока понаблюдать за дочерью, не вмешиваясь.
И вот однажды… случилось!
Как-то Иван зашёл к Никодиму, но, не застав его, завёл с Варварой обычный незатейливый разговор. Сам же с трепетом в душе ощущал, как неумолимо приближается время помолвки, и решил открыться. Огляделся: посторонних нет, подошёл, взял её руку в свои ладони.
– Варварушка, не могу жить без тебя.
Она зарделась румянцем, на лице испуг. До сего момента Иван был для неё лишь приятный сосед. Конечно, жених он завидный, но она и не мечтала о таком. В душе была польщена признанием Ивана, но случилось это так неожиданно, что оказалась в полной растерянности.
– Я… Я с покорной благодарностью… Но, Иван Степаныч, ты же ведаешь…
– Помолвка? Дело поправимое. Я беру всё на себя, улажу. Было б твоё согласие!
– Мне тяжко… Мне тяжко отказывать, нет сил. Батюшка дал обет Константину. Батюшка мой не богат… – она повернулась, закрыла лицо ладонями, собралась уходить.
Иван снова взял её за руку.
– Что батюшка, ты сама-то как?
Она умоляюще смотрела ему в глаза, по щекам катились слезинки.
Он нежно привлек её к себе, обнял; кровь хлынула в голову, сердце вот-вот выскочит, он уже не владел собой, жадно целовал её щеки, губы, глаза…
Она обмякла.
Послышались шаги, скрипнула калитка.
– Батюшка! – прошептала она со страхом и отстранилась от Ивана.
– А-а, вот вы где, – Никодим, будто не заметил раскрасневшегося лица и страха в глазах дочери. – Степаныч, у меня к тебе слово есть. Не изволишь ли войти в дом?
Иван растерялся: видно, Никодим заметил в его объятиях дочь. Он покорно кивнул и направился вслед за Никодимом.
– С куплей-продажей участка мы вмале оплошали, – начал Никодим, переступая порог избы.
"Что ещё? – насторожился Иван. – Ужель на попятную? Али цену набивает? Кто-нибудь успел нашептать, что продешевил? Ведь дал уже согласие. И цена приличная. И купчая уже у меня. И Бута добро молвил. И площадный дьяк руку приложил. Чего ещё надо?"
– У Буты Лукича ныне разговор был с владыкой. Недоволен епископ, обошли его, не посоветовались.
– Только этого нам не хватало, – недовольно буркнул Иван. – При чём тут владыка? Он что, на этом месте храм собирается ставить? Место для храма зело не подходяще.
– Ты не гневайся, Степаныч. Одичал ты совсем в своём медвежьем углу и не ведаешь ряда. Без владычного благословения нынче в Ростовской волости никакие дела не делаются. Такова воля князя Всеволода и митрополита Иоанна, або стол княжий праздным остаётся до сего времени. Говорят, Всеволод велел Мстиславу взять опеку над Ростовом, но как он будет мотаться из Новгорода в Ростов и обратно, Бог знает. – Увидев недоумённый взгляд Ивана, Никодим поспешил успокоить его: – Нет, ты не подумай, что владыка всеми мирскими делами управляет. Тысяцкий, сам ведаешь, творит суд чади, полетное собирает, но на всё испрашивает благословение владыки. А епископ Исайя и сам, видно, не рад такому раскладу, ибо нет ему покоя ни денно, ни нощно. Своих духовных потщаний свыше головы, а тут ещё и мирские дела на него свалились. Но это временно, в помощь Буте.
– Что ж, приму благословение епископа, – снисходительно ответил Иван. – Ради такого дела и епископу поклониться не сочту зазорным. Владыка Исайя, вельми чтимый архиерей всей, – уже веселее сказал он, ожидая, однако, что сейчас Никодим заведёт разговор об их отношениях с Варварой.
– Вот и добро, сходите с Бутой к владыке, и всё будет ладно, – закончил разговор Никодим.
Иван, конечно, знал, что без епископа в Ростове не вершились большие дела, тем более, межевые, но как-то не придавал этому значения, а теперь вот сам почувствовал на себе недрёманное око владыки.
Благословляя в своё время Исайю на владычество в Ростовскую епархию, митрополит Иоанн, человек широкого ума, философ, книжник, советовал епископу опираться на местных бояр. В Ростовской земле ещё свежа была память о кровавых событиях, случившихся четырнадцать лет назад. Теперь же у владыки была надёжная опора. А Бута Лукич понимал, без владычной поддержки ему пришлось бы туго. Союз тысяцкого и владыки стал внушительной силой. Среди мери и чуди было ещё много язычников, но они затаились, опасаясь открыто выступать против христиан.
В отличие от своих предшественников, Исайя не стремится к насилию над неверными, призывая христиан и язычников терпимо относиться друг к другу – довольно уже крови! И он преуспел в этом. Если нехристи не хулят веру Христову, не идут с дрекольем на христиан, то пусть ходят на свои капища. Епископ даже не стал свергать в Ростове языческое идолище. Теперь то место так и называют – Чудской конец. Дикость нравов не усмирить силой. Не противостоянием её надо искоренять, а делать всё, чтобы христианская община была привлекательна для заблудших душ.
Исайя прозорлив, не менее бояр тщится о благоденствии всей ростовской чади. Не только Божьим словом он крепит христианскую паству, но не жалеет и богатства своего – вера без дел мертва есть. Помогает епископ ростовскому чернецу Авраамию обустроить киновию. Отчаянно борется Авраамий с волхвами. Правда, и сам натерпелся лишений и страхов от неверных, пока основывал и расширял монастырёк на берегу озера Неро. За усердие в подвижничестве рукоположил епископ Авраамия в архимандриты.