Короче, дома меня не будет, значит, около месяца? Или того больше... Мама родная!.. Что же это с Шурой-то будет?!
Я чуть не расплакался... Я представил себе исхудавшего, небритого Шуру Плоткина, одиноко лежащего на своей широченной тахте. Он ее почему-то «станком» называет... Невидящими глазами Шура смотрит в потолок и шепчет слабым-слабым голосом:
— Мартынчик, где ты?.. Мартышка, единственный мой... На кого ты меня покинул?..
В квартире срач, грязная посуда со ссохшимися объедками горой громоздится в кухонной раковине. Пишущая машинка покрыта толстым слоем пыли, а клавиатура затянута паутиной... Телефон не работает... Отопление и свет выключены за неуплату по счетам... Один раз у нас уже было такое.
А с тахты несется тихое:
— Где ты, Мартын? Я не могу жить без тебя... Я погибаю, Кыся! КЫСЯ!!! КЫСЯ!..
* * *
...Что такое?! Что за «КЫСЯ»?..
Я в сонном оцепенении открываю глаза.
— Кыся... Барсик! А у нас гости!.. Ишь, заспался... Ну-ка, познакомься с тетей. Тетю зовут... Слушай, как тебя зовут? Кыся спрашивает... Да, Кыся? Она по-нашему ни хрена не тянет! Я с ней исключительно по-немецки. Ви дайне наме, майне либер медхен?
Оказывается, Шура мне приснился. И квартира наша, и кухня — все было во сне...
А сейчас по кабине гуляет свежий воздух, одна дверь распахнута, и мой временный приятель Водила — изрядно уже пьяненький, в костюмчике, галстучке и рубашечке, подсаживает в кабину, не поверите, совершенно ЧЕРНУЮ девицу!!!
Вот это да!.. Вот таких у нас с Шурой еще не было!
— Я тебя спрашиваю, ви дайне форнаме, бля?.. — упрямо повторяет Водила. — Извини, забыл.
— Айм но эндостайн, — говорит черная и повисает на Водиле.
— Ногу-то выше поднять можешь? — спрашивает у нее Водила и сам своей рукой задирает ей ногу на высокую подножку кабины грузовика.
Потом берет ее за пышный зад и легко впихивает девицу прямо в кабину. Она начинает хохотать по-своему и падает прямо на меня. Я еле успеваю из-под нее выскользнуть. Водила тоже влезает в кабину и захлопывает за собой дверь. Черная девушка тут же с хохотом начинает расстегивать ему ширинку брюк.
— Да погоди ты, торопыга... — стыдливо поглядывая на меня, бормочет Водила. — Дай хоть окна занавешу... Не ровен час увидит кто... Неудобно же! Ну, вартен, вартен, кому говорю...
Водила задергивает занавески на боковых окнах кабины, опускает плотную шторку на лобовом стекле и включает верхний плафон. Мягкий свет растекается по кабине. Теперь мы трое отделены от всего остального мира.
— Вот, познакомьтесь... Дарф их форштелен... — медленно и громко говорит Водила и показывает на меня пальцем. — Дас ист майне Кыся... Просекла? В смысле — ферштеен?.. Кыся!.. А ты кто?
И Водила потыкал пальцем в грудь этой черненькой. Та поняла это по-своему и тут же сбросила с себя маечку типа лифчика, юбочку, величиной с носовой платок, и какие-то кукольные трусики.
— Да нет. Не то. Хотя и это сгодится, — сокрушенно сказал Водила. — Повторяю... Дас ист майне Кы-ся-а-а! Кыся, ебть, сколько раз говорить?! А ты? Ви хайст ист ду?!
Он снова ткнул пальцем в плечо черненькой. Та вдруг догадалась, о чем он ее спрашивает, и снова звонко расхохоталась:
— Сузи! Су-зи!..
— Точно, Сузи... — несколько растерянно повторил Водила. — Ты же еще в баре говорила... Сузи. Вот теперь — порядок! А это мой Кыся...
Но Сузи не обратила на меня никакого внимания, воскликнула не по-нашему «Ах!..» и двумя руками сама вытащила из штанов Водилы его...
Ну, ладно, ладно... Не буду! Я же знаю, что у Людей это почему-то считается неприличным, постыдным. Хотя что тут неприличного — убей Бог, не пойму. Одна из частей тела и все. Вы же носа своего не стесняетесь? Или, к примеру, руки, уха...