Куролапов с большим интересом читал личное дело Петровского, необычно в общем тонкое - каких-то триста сорок страниц. И ни на одной из них не было ничего порочащего, ничего сомнительного, анкета была чиста, как дыхание новорожденного, ее можно было бы посылать на любой конкурс. Даже у директора института не было такой чистой анкеты - его первая жена была еврейкой! Наполовину…
Анкета не проясняла, нюх - не проникал, и поэтому Самарий Валентинович набрал столь близкий сердцу номер городского Комитета государственной безопасности. Комитет находился в большом сером здании, высоком и строгом, сколько этажей в котором, никто не знал. Потому что это был айсберг - каждый мог легко сосчитать, сколько этажей идут вверх, но кто же знал, сколько идут вниз?.. Может, только те, кто там побывал. Да и они не знали. Потому что одни не возвращались, а те, кто возвращался, почему-то ничего не помнили, подчас, и своего имени…
Поэтому точная этажность здания, несмотря на его славную полувековую историю, оставалась загадкой…
С людьми, которые приближались к этому дому, начинало происходить нечто необычное: или они замолкали, или начинали говорить лозунгами, петь революционные песни, выкрикивать здравицы и всемерно поддерживать политику родной партии. Пройдя мимо, они снова начинали рассказывать анекдоты, осуждая политику родного ЦК, и даже издеваться над лично Леонидом Ильичом. Но все это было где-то на расстоянии хорошего пушечного выстрела…
Наивные люди, совершенно не представляющие успехов отечественной науки и техники, не подозревали, что их разговорчики, их хохмы и анекдоты подслушивались и прослушивались на расстоянии не только пушечного, но и ракетного выстрела, на чердаках и в подвалах, в Уссурийской тайге и на дне Баренцова и Черного морей, в парилках и постелях.
Поговаривали, что были аппараты, подслушивающие и внутренний голос…
В дубовые двери этого дома по утрам входили такие же дубовые физиономии - с медными взглядами и чугунными лбами. Вбегали игривые секретарши, прозрачные ушки которых иногда слышали непонятные человеческие крики, но чьи розовые ротики никогда об этом не говорили, чтоб не было бо-бо и чтоб не завыть похожими голосами. Вбегали краснощекие лейтенанты, в чьих лучистых глазах застыло нестерпимое желание кого-либо ударить. Или хотя бы связать. Эти бывшие второгодники, делавшие когда-то в сочинениях по сотне ошибок, вправляли сейчас мозги своим бывшим учителям. И не только своим… Они, в общем, занимались этим с детства - во дворах, переулках, и вот теперь нашли себе работу по душе…
У всех у них были нормальные имена и фамилии, любимые дети, и по вечерам они даже говорили о Достоевском, гуманизме и экзистенциализме… Где-то в сейфах этого домика хранились досье на всех жителей города, без различия пола, возраста, социального происхождения и материального состояния… Не успевал еще ребенок появиться из утробы, как первый же его крик заносился в новое дело и первое же слово, которое он произносил, тоже было там… Впрочем, как и все последующие…
В скучных серых картонных папках рядышком мирно лежали евреи и антисемиты, мужья и любовники, таланты и поклонники, трезвенники и пьянчужки, сочинители анекдотов и те, кто их слушал… Саша Петровский, например, лежал рядом со своим стукачом, совершенно случайно… Не повезло, можно сказать. Дело его было тоненьким, тоньше многих других, и по объему не превосходящим полного собрания сочинений Михаила Юрьевича Лермонтова.
Самарий Валентинович быстро получил нужную ему справку и к вечеру того же дня вызвал к себе Александра Ивановича.
Когда Петровский вошел в кабинет Куролапова, тот сидел под развесистым лимоном и мягко улыбался. Саша поправил пейсы, одернул лапсердак и, глядя прямо в глаза Самарию Валентиновичу, произнес: - "Шолом!"
- Шолом, май таэрэ, - очень по доброму ответил Самарий Валентинович из-под тени лимона, и Петровский даже вздрогнул. И задрожал еще больше, потому что Самарий Валентинович заговорил на непонятном ему языке.
- П-простите, - испуганно сказал Саша, - н-не понимаю…
- Странный нынче еврей пошел, - печально покачал головой Самарий Валентинович, - родного языка не знает…
Петровский покрылся легкой испариной.
- Я думал, мы будем беседовать на идиш, - улыбнулся Куролапов.
- А в-вы что, тоже еврей? - заикаясь, спросил Саша.
- Кто знает, - покачал головой Самарий Валентинович, - очень даже может быть. Никто не знает, еврей он или нет! Сионизм пустил такие глубокие корни, что сейчас евреем может оказаться любой. Вот вы, Александр Иванович, как, например, стали евреем? Ведь мы вас считали русским?..
- И я так считал, - с готовностью произнес Саша. - И соседи, и коллеги. И даже жена. И вот, совершенно случайно, я узнал, что мой род берет начало в городе Вифлееме, где родился и Иисус Христос.
- Иисус Христос, уважаемый Александр Иванович, родился в Назарете, - Самарий Валентинович сладко улыбнулся
- Да, да, вы правы, но это рядом.
- Да не так уж и рядом.
Петровский начал переступать с ноги на ногу.
- Но это ж тоже в Израиле, - сказал он, - главное, что мои предки родились в Израиле.
- Они не могли там родиться, - произнес Куролапов.
- Как?! - Саша даже вздрогнул.
- Тогда не было Израиля, май таэрэ.
- A-а что ж-же?
- Тогда, май либе, была Иудея!
Саша набрался сил:
- Какое это имеет значение? Главное, что они были евреями! - здесь он запнулся. - Евреи-то тогда были?..
- Были, Александр Иванович, были, - успокоил Куролапов.
- Ну, вот! Ну, так вот. Значит, они были евреями и значит, значит…
- Вы рассказывайте, рассказывайте.
- …значит, служили в храме, в Иерусалиме.
- В Первом храме или во Втором?
- В-в обоих, - на всякий случай ответил Саша. - Моя пра, пра, пра…
- Понятно, бабушка, - остановил Самарий Валентинович.
- Совершенно верно, служила в Первом, а пра, пра, пра…
- Дедушка?
- Угу, во Втором.
- То есть у них была довольно большая разница в возрасте.
- Да, довольно значительная. Прародительницу очень рано выдали замуж. Ей было лет тринадцать.
- А прародителю лет 650?
- Почему? - удивился Саша.
- Храмы, - ехидно пояснил Самарий Валентинович. - Первый был разрушен в VI веке до нашей эры, а Второй - в I, но после…
- Значит, они работали в Третьем, - поправился Саша.
- Это, которого не было?
- Послушайте, - вдруг взорвался Петровский. - Я - атеист! Я не разбираюсь в храмах! Для меня что мечеть, что костел, что синагога - все одно! Я знаю только, что они там поддерживали огонь - и все! А потом пришел Навуходоносор и увел их в плен, в Вавилон!
- То есть вы - с Вавилона? - уточнил Самарий Валентинович.
- Если хотите… Мы жили где-то между Ефратом и Тигром…
- Львы с Тигра, - ухмыльнулся Самарий Валентинович, - очень интересно, очень…
- Вот, - продолжал Саша, - и, значит, после раздела Польши, мы отошли к России…
- Извините, - перебил Куролапов, - А, вы случайно не помните, когда вы из евреев стали русским?
- Очень хорошо, как сейчас, - в начале восемнадцатого.
- Года?
- Нет, нет, века. Прапрадед жил на реке, ловил стерлядь. Однажды пришли опричники, поймали его и сказали: - "Или крестись или пойдешь на дно, к стерляди…" Все остальные отказались от этого предложения, и их утопили. А прапрадед был слаб, имел большую семью, и он крестился.
Саша достал из кармана небольшую коробочку.
- Вот его крест, - сказал он.
Самарий Валентинович долго и внимательно разглядывал крест прапрадедушки, затем достал наждачную бумагу и слегка потер его.
- Оригинальный был у вас предок, - сказал он, - носил крест, сделанный в Польской Народной Республике.
Саша растерялся.
- Так я же вам сказал, что мы из Польши, - произнес он. - После раздела…
- Дзень добжий, панове, - сказал Самарий Валентинович, - но Польскую Народную Республику еще не делили! Еще Польска не сгинела! Не правда ли? - И он плотоядно улыбнулся из-под лимонной листвы. Он был похож на гепарда, ждущего добычи…
- Уберите ваше дерево, - раздраженно произнес Саша, - что вы на меня смотрите, как царь на еврея!
- Это ваше дерево, - мягко поправил Куролапов, - не узнаете?
И тут Саша увидел, что на дереве висит бесчисленное множество табличек, с именами и фамилиями. Самарий Валентинович встал. В полный рост.
- Вы рассказали мне печальную и прекрасную историю, - сказал он, - но давайте перейдем от библейских сказаний к русским былинам. Перед вами, дорогой мой иудей из Вавилона, не лимон, не цитрус, а ваше генеалогическое древо. Редкое и благоухающее, как мирт на Масличной горе. И какие на нем экзотические плоды! Подойдите поближе, не бойтесь. Вот на этой веточке висит ваша "пра, пра, пра, пра", которая не служила ни в каком храме и не поддерживала никакой огонь, а была крестницей великого князя Юрия Долгорукого и именовалась Марьей Петровной!
- Мою "пра, пра, пра" звали Саррой, - пытался защищаться Саша.
- Перестаньте картавить, - презрительно сказал Самарий Валентинович, - у вас не получается. Не к лицу картавить потомкам Долгоруких!.. Да, так вот, Марья Петровна сидела в чистой горнице и пряла одежды для витязей, и ее иногда посещал сам великий князь. И может быть… - Самарий Валентинович запнулся: - Неужели, когда вы бывали в Москве и смотрели на памятник Долгорукому, вы не заметили, что он, как две капли воды похож на вас? Прежнего, без пейс!
Саша тяжело опустился на стул.