Всего за 249.99 руб. Купить полную версию
Мне ведь воображался перед посещением соседки такой сюжет: она, возможно, не хочет продавать библиотеку. Это способ залучить к себе кого-нибудь и поговорить по душам. Очередной гость приходит, осматривает книги, она предлагает подумать, а пока попить чаю. Он пьет чай, завязывается беседа… А потом он объявляет, что, извините, покупать не будет, хозяйка слегка огорчается, хотя иного ответа не ждала, провожает его – и зазывает кого-то нового. Возможен эффектный финал: кто-то вдруг решает купить библиотеку! Но она передумывает – ведь тогда не будет повода пригласить нового слушателя ее жизненных историй.
Сюжет оказался другой, она всерьез хочет продать библиотеку.
Почему?
Чтобы избавиться от прошлого? Тогда нужно в первую очередь продать или выкинуть эту безликую мебель, этот дешевый хрусталь и аляповатые чайные сервизы из серванта.
Но нет, решила начать с книг.
Может, ей просто нужны деньги?
Или это такой своеобразные вид фронды по отношению ко времени, которое ей не нравится? У вас, дескать, все пущено на продажу, ничего не осталось святого, я долго держалась, а вот теперь, радуйтесь, ликуйте, сдаюсь – вчистую и безоговорочно, и пусть всем от этого будет хуже, включая меня!
Интересно – как версия.
А если спросить напрямую? Спросить откровенно – но при этом и самому быть откровенным.
Я рискнул.
– Знаете, не буду вас обманывать: не куплю я вашу библиотеку. У меня все это есть. В других изданиях, но это неважно.
– Как хотите, – сухо сказала она, будто вдруг обиделась за свои безликие и постылые книги.
– Думаю, у вас вообще ее вряд ли купят, – сказал я. – Кто читает, у них это есть, а кто не читает, тот и не будет.
– Логично.
– Если не секрет, почему вы все-таки продаете книги, да еще вот так – все сразу?
– Никаких секретов. Место занимают, я все равно не читаю уже.
– А раньше?
– Почитывала.
– Сам процесс разонравился?
– Вроде того. Я и телевизор не смотрю – вон, аж пылью весь покрылся.
Ну, пыль-то можно было и стереть, подумал я, не ради смотрения, а ради чистоты.
– Почему? – не отставал я.
– А вы смотрите?
– Иногда.
– И что показывают?
– Да… В общем-то, ничего интересного. Я больше интернет.
– А там что?
– Книги те же. Фильмы. Общаюсь.
– А, – скала она равнодушно. – Ну, кому что. Я насчет общаться живых людей предпочитаю.
Неправду говорит, подумал я. Ничто в ней не выдает желания и умения общаться с живыми людьми. И ко мне, это заметно, сразу же потеряла интерес после отказа покупать книги. Ждет, когда уйду.
Хорошо, уйду, – а она чем займется? Книг не читает, телевизор не смотрит. Ну, попьет чаю, глядя в окно. Может, займется шитьем или вязаньем? Но я почему-то был уверен, что она не занимается шитьем и вязаньем, у нее вообще вряд ли имеется какое-то хобби. Была работа. Может, только она и была? Может, в этом и секрет? Кончилась работа – кончилась жизнь?
Она оставалось для меня абсолютно непонятной.
И – куда деваться от книжных сравнений, если речь о книгах? – я вспомнил об одном уникальном магазине, который давным-давно существовал в Саратове. Он назывался "Книги социалистических стран". Когда я впервые туда зашел, удивился пустоте и обилию. То есть множество книг – и ни одного покупателя. Две хорошенькие продавщицы в голубых халатиках. Все очень аккуратно, чинно и чисто, хороший запах… А на полках было ВСЁ. Все авторы, которых смели бы подчистую в другом месте. Но Ремарк – на немецком языке, Гашек и Чапек – на чешском, Станислав Лем – на польском… Были и классики всех времен и народов, но, опять же, на всех возможных языках, включая, кстати, и не социалистические.
Видит око, да ум неймет.
Вот и эта женщина была для меня словно книга на незнакомом языке. О чем-то догадываюсь, что-то чувствую – ничего не понимаю.
И я ушел, перестав задавать вопросы, запретив себе фантазировать на ее счет. Она имеет право на молчание, на тайну, какой бы маленькой, возможно, эта тайна ни была. Но это – ее последнее богатство.
Наверное, все-таки в книгах я разбираюсь лучше, чем в людях.
Деятель
Салтыков вечером отдыхал, обменивался репликами с друзьями в своем журнале. Заморгал конвертик в углу экрана, Салтыков нажал на него, открылось сообщение: "буду в родных Палестинах 23-го, наконец то сможем встретиться! Как мне не терпиться тебя увидеть дружище! Вот наговоримся!".
– В субботу у нас гости, – сказал он Кате.
Та услышала в его голосе нотку раздражения, встала с кресла, где просматривала отчеты учителей своего района (она была инспектор), подошла, посмотрела.
– Образец сетевой эпистолярности, – сказала она. – Ни здравствуй, ни до свидания.
– Сейчас у всех так. Перебрасываемся, как школьники записками.
– Уже не перебрасываются. Тоже через сеть.
– Я про стиль. По стилю одно и то же.
– Это да. Он совсем неграмотный? – Катя провела над текстом пальцем, будто карандашом: – "Палестины" с большой буквы, "наконец-то" без дефиса, "не терпится" с мягким знаком, отсутствие запятой перед обращением.
– И "дружище"!
– Да. Шестидесятые какие-то.
– Вот именно. Неизвестно откуда. Главное, он уверен, что я буду просто счастлив с ним наговориться. И восклицательность дурацкая.
– А кто он вообще? Бухалов, – прочла Катя фамилию. – Повезло человеку! Вы друзья?
– Считаемся. Вообще-то он настаивает, что не Бухалов, а Бухалов.
– Что значит – считаемся?
– Долгая история. А предки будто бы из казаков у него. Был казак Бухало, который бухал, вот от него.
– Чем бухал?
– Неважно. Бухать лучше, чем бухать. Да это легенда, скорее всего. Он любит о себе легенды. В Википедии биография – просто песня.
– Он там есть?
– Конечно, человек известный все-таки. Вот, посмотри, – Салтыков открыл страничку Бухалова в известной самодеятельной энциклопедии, где чего и кого только нет, кроме, разве что, самого Салтыкова, но ему это и не нужно.
– Одухотворенный мужчина, – оценила Катя фотографию, на которой Сергей Бухалов был запечатлен в момент глубочайшей задумчивости; не просто фотография – портрет.
– Сам выбирал или даже специально снимался, уж поверь.
Катя вслух читала то, что было под портретом:
– "Общественный деятель, создатель фонда "Сопричастие", организатор молодежного фестиваля "Евразианство""… Тут много чего. Кто он конкретно?
– Написано же – деятель. Организатор. Создатель. В советское время писали: скончался видный деятель партии и правительства такой-то. То есть – шишка. Когда человек занимается чем-то неопределенным, самое лучшее слово – деятель.
– Слушай, а ведь ты его не любишь!
– И не скрываю.
– Но говоришь: друзья.
– Я сказал: считаемся. Все, устал, – Салтыков закрыл крышку ноутбука. Хочу поваляться.
– Я тоже. Чай будешь?
– Да, спасибо.
Катя приготовила чай и принесла на подносе с ножками и бортиками (чтобы ничего не крошилось и не просыпалось) чайник, чашки, блюдце с нарезанным лимоном, печенье в жестяной банке, и они улеглись на диване перед включенным без звука телевизором и продолжили разговор. Это стало у них ежевечерней традицией. Беззвучные картинки телевизора – фильмы, передачи, реклама смотрелись еще нелепей, чем со звуком, но зато было чувство отстраненности: там, в этом аквариуме, безмолвно плавает чужая, посторонняя, какая-то неживая жизнь, а они здесь, в жизни настоящей. Иногда на короткое время включали – чтобы вместе дружно посмеяться над очередной глупостью.
– Все-таки не понимаю, – сказала Катя. – Вы когда подружились?
– Мы не дружились. Он… Ну как бы назначил, что ли, меня своим другом. А статью в Википедии он сам если не писал, то редактировал. Что у меня есть, это чувство стиля.
– Правда.
– Ну вот. Там написано: в таком-то году Бухалов уезжает навсегда в Боливию.
– Как это – навсегда? Он же тут опять.
– А вот так. Навсегда! За этим легенда, романтика, история. Он мне ее рассказывал, кстати. Какая-то красавица его не полюбила, и он ей сказал, что навсегда уезжает. В Боливию. Навсегда!
– Почему в Боливию?
– Далеко, красиво, загадочно. В Европу или на Гоа любой дурак уедет, это пошло и не загадочно. А Боливия – сразу вопросы: почему, зачем? Ну, и у него испанский неплохой, поэтому еще. Да и английский тоже. А еще в Боливии Че Гевара орудовал и погиб. Тоже романтично. А Че Гевара – мостик к Пелевину, а с Пелевиным он знаком.
– Шутишь? С Пелевиным никто из живущих незнаком.
– А он знаком. Он со всеми знаком. Между прочим, он в Боливии какой-то бизнес создал.
– Он еще и бизнесом занимается?
– Конечно. Что-то такое… Даже не знаю. Информационные технологии… Из воздуха деньги делает, короче.
– Вот наши люди: просто восхищаюсь! Поехал в Боливию и создал бизнес! Красиво!
– Вот-вот. Безошибочно. Девушки на это покупаются.
– Я не покупаюсь. Но оценила. И насколько навсегда он уехал?
– Да на полгода, не больше. Она его позвала. Или даже приехала за ним, не помню. Если бы посторонний человек текст писал, он написал бы: уехал в Боливию тогда-то, вернулся тогда-то. А "навсегда" – это Бухалова рука, это легенда. Он свою легенду из-под контроля не выпустит!
– Легендарный человек?
– В каком-то смысле. Ему все в своей жизни представляется значительным и символичным. У него темперамент, мышление и отношение к себе великого человека.
– Как он тебя все-таки другом назначил?