Через несколько дней я получил от матери письмо с неожиданной новостью - в скором времени меня переведут в Питер, в Межобластную больницу для заключенных. Читая это, я не верил своим глазам. За всю историю Онды никому не удавалось вырваться отсюда. Тут встречались заключенные, у которых были богатые родственники и хорошие связи, но даже им не удавалось добиться перевода из этой колонии. В лучшем случае им давали какую-нибудь относительно спокойную должность. Это было настоящее чудо.
Внутри меня всё ожило. "Смерть отменяется, - бодро подумал я. - Возвращаюсь в Питер". Даже самый законченный атеист и рационалист смог бы увидеть тонкую связь между моим недавним обращением к Богу и этим переводом. Я даже не хотел раздумывать над тем, так это или нет, - это была моя спасительная ниточка. В душе я возликовал и возблагодарил сестер-близняшек за их подарок, мать за то, что она мне его доставила, и Бога за то, что он меня услышал. С этого дня я стал более серьезно относиться к синей книжечке.
МОБ
"Стать зрителем собственной жизни - это значит уберечь себя от земных страданий"
(О.Уайльд, "Портрет Дориана Грея")
Меня перевели в Межобластную больницу для заключенных, сокращенно - МОБ. Это считалось самым комфортным местом для заключенных во всей России. Чтобы сюда попасть, многие заключенные через родственников платили большие деньги разным полковникам и генералам, а попав сюда, платили ещё больше, чтобы тут остаться. Конечно, это относилось к тем, кто имел такие возможности - разные опальные олигархи и прочие криминальные "авторитеты". Простые "арестанты", такие как я, здесь надолго не задерживались - обследование и курс лечения длился, как правило, 2–3 месяца. Потом человека возвращали обратно в колонию, из которой он прибыл.
Как только меня вывезли с Онды, я решил, что буду цепляться за любые ниточки, только бы не вернуться обратно. Во время знакомства с лечащим врачом, я увидел в кабинете начальника отделения компьютер и не раздумывая предложил:
- Вам не нужна помощь по компьютеру? Я могу написать любую программу.
- Ты программист? - спросил меня начальник отделения.
- Я очень хороший программист, - скромно ответил я.
Для начала, меня попросили написать программу по учету больных на отделении. Я был бесконечно рад, что у меня появился шанс не возвращаться на Онду. Так началась моя работа в МОБе. Видя мои навыки, отношение врачей ко мне улучшалось с каждым днем. Заключенные тоже относились ко мне дружелюбно - для них я был как "свой среди врачей", через меня можно было что-нибудь разузнать о том, кому и сколько времени ещё пребывать в МОБе. Мое здоровье восстановилось за пару месяцев без всякого лечения, на одних положительных эмоциях.
Здесь я не был отрезан от внешнего мира. Ко мне регулярно приезжала мать. От неё я узнавал свежие новости. Отец не приезжал, да и писал очень редко. После ареста мы с ним почти не общались. На одном из свиданий мать проговорилась, что это он сообщил о моем преступлении в милицию. Я не был удивлен, мать лишь подтвердила мои догадки. Конечно, я сильно негодовал по этому поводу - в моей голове не укладывалось, как можно посадить в тюрьму родного сына, что бы он ни совершил. Тогда я ещё не понимал, что в моей жизни всё искажено с самого детства не только в частностях, таких как разногласия с отцом, но и в целом. Если бы в тот момент я познал духовные состояния света и тени, мне стало бы понятно, что я родился ближе к тени, и все последующие роковые события - следствие этого. Но законы кармы в целом и сей печальный факт в частности я осознал значительно позже.
Для работы мне выделили маленький кабинет. С утра до вечера я сидел за компьютером и ваял базу данных для врачей. Однажды ко мне обратился один влиятельный доктор с просьбой сделать компьютерную презентацию его кандидатской работы по хирургии в области пульмонологии. Презентация была разбита на две части - состояние больных до операции и после. В качестве исходного материала мне были предоставлены тексты и много флюорографических снимков, но все они были "до операции".
- А где "после"? - спросил я.
- У нас прорвало трубу, и они были залиты водой, - ответил доктор. - Можем ли мы сделать их в "фотошопе"?
- Да, конечно, - ответил я.
Что-то мне подсказывало, что прорванная труба - это миф, просто доктор не хочет показывать настоящих результатов. Выправляя в фотошопе эти снимки, я нутром чувствовал, что подтасовываю результаты хирургических операций. Мне захотелось узнать правду.
Вечером я возвращался в отделение, в палату к другим заключенным. Тут был один пациент, который находился в больнице уже довольно давно. Я спросил у него, не знает ли он, что стало с такими-то людьми, и назвал фамилии тех, чьи снимки я правил в фотошопе.
- Да, были тут такие, - поднапрягши память, ответил старожил. - Они умерли.
- Как умерли? - удивленно спросил я.
- Им сделали операцию, после которой у них пошло осложнение, - сказал он. - Один протянул три дня после операции, другой неделю, третий мучился два месяца…
Это было очень неприятное известие. В кандидатской, которую я готовил, было сказано, что во всех случаях операция частично или полностью излечила заболевание. В силу своего положения я не стал говорить об этом с доктором - он мог с легкостью вернуть меня на Онду. Стиснув зубы, я продолжал "фотошопить" снимки под его руководством.
Однако этот факт крепко отложился в моей голове. Я стал более внимательно наблюдать за врачами, слушать их разговоры и вникать в суть их деятельности. Имея доступ к их компьютерам, мне была доступна практически вся документация. В скором времени я узнал, что несколько подобных "кандидатских" и "докторских" работ уже были успешно защищены. Чем больше я познавал психологию врачей и саму суть их образа мышления, тем понятнее мне становилось, что им абсолютно неважно, что защищать, им важен результат - получить степень. Мне стало страшно, что вся медицина зиждется на таких вот "кандидатах" и "докторах" наук. "Что мы покупаем в аптеках? - думал я. - Что за прививки мы делаем нашим детям?".
Многие наблюдения подтверждали эти догадки - зачастую лечение напоминало опыты, прикрытые стандартным курсом лечения. На деле это выглядело примерно так: "Поступил новый препарат" - "Назначить группе больных" - "Наблюдать две недели" - "Увеличить дозировку" - "Наблюдать ещё две недели" и т. д. Больные, которых правильнее было бы назвать "добровольцами", без особых уговоров соглашались на любые препараты и вмешательства - всем хотелось задержаться здесь подольше. К тому же никто из врачей не говорил, что препарат новый и ещё не опробованный. Назначение препарата преподносилось так, как будто им уже вылечилось не одно поколение больных.
Процесс "лечения" был алгоритмизирован, как компьютерная программа, в которой люди были подопытным материалом. Я видел, как одни таблетки начисто вышибали память, другие нарушали слух и речь, а третьи превращали людей в зомби. Это списывалось на "побочные эффекты", на которых больному не стоит заострять внимание во имя достижения высокой цели - общего выздоровления организма.
Благодаря своей деятельности я не попал в число "подопытных кроликов" - врачам было нужно, чтобы моя голова была не затуманена химией и работала ясно, принося плоды в виде оснащения медицины цифровым интерфейсом. Делая свою работу, я был молчаливым зрителем всего происходящего, всё больше удивляясь этому миру.
Вскоре обо мне узнали за пределами моего отделения. Слухи о том, что в больнице появился "компьютерщик", поползли по всем корпусам и отделениям. Ко мне стали обращаться представители воспитательного и режимного отделов. С каждой выполненной просьбой мое положение укреплялось и расширялись возможности. У меня появился сотовый телефон и выход в интернет, но главное - на горизонте возникла перспектива досрочного освобождения. То, что совсем недавно казалось нереальным, теперь выглядело иначе - нереальной стала Онда со всеми её кошмарами, а эта больница, компьютеры, знакомства через интернет и прочие невообразимые для тюрьмы вещи стали самой что ни на есть реальностью.
Когда слухи обо мне дошли до начальника больницы, он пригласил меня и предложил создать единую базу данных для всех отделов. Этот человек был здесь самым главным, его предложение подразумевало досрочное освобождение по завершению проекта. Конечно, я согласился, и он взял меня под свое личное попечительство. Его звали Николай Борисович.
Для работы над этим проектом мне был выделен кабинет в административном корпусе с мощным компьютером, а для проживания - отдельная палата "со всеми удобствами", какие только могут быть в этих стенах. Теперь я был уверен на сто процентов, что меня не вернут на Онду ни при каких обстоятельствах - благодаря своей специальности я оказался тут очень нужным человеком и "крепко стоял на ногах". На фоне этого я, конечно же, немного расслабился и позабыл про чувство страха. Уровень вседозволенности рос с каждым днем.
Ко мне стали заглядывать охранники с мелкими просьбами - записать диск, закачать музыку на телефон и т. п. Я никогда ни в чем не отказывал. В охране работали в основном молодые парни, мои ровесники.
- Куришь? - спросил меня однажды один из них, показывая шарик из фольги.
Я понял, что это гашиш. Последний раз я курил такие штуки несколько лет назад, до ареста. Охранник был для меня как настоящий дед мороз.
- Не откажусь, - ответил я.