Всего за 300 руб. Купить полную версию
- Официант! - позвал он, гремя ледышками в стакане. - Здесь ситуация засухи.
- Папа, может быть, остановимся? - сказал я.
- Может быть, поцелуешь меня в жопу?
- В ответ на ваш вопрос, Берт, я духовик, - сказал Дуэйн, изобразив в воздухе каскад саксофонных рифов. Движение пальцев выглядело вполне профессионально. - И пою тоже. Вам знакомы записи Кенни Логгинса?
- Вы играли с Кенни Логгинсом? - удивилась Люси.
- Играл во время европейского турне. И мы с моей женой обогащали выступления его группы красивейшим бэк-вокалом. Посетили важнейшие города, останавливались в классных отелях, летали лучшими авиакомпаниями - "Куантас", "Вирджин Атлантик". Рад, что вы об этом заговорили. Это был счастливый отрезок жизни.
- Вы и сейчас женаты, Дуэйн? - спросила Люси.
- Хватит обо мне, - сказал Дуэйн, - на меня это удручающе действует.
- Ты тоже пел, Роджер, - сказала она. - Я уж и забыла, когда.
- Я пел? - сказал отец.
- Да, пел. По утрам. Часто пел по утрам.
Отец обеими руками схватил солонку и задумчиво провел ногтем большого пальца по дырчатой стеклянной головке.
- Что я пел? - спросил он, не поднимая глаз.
- Сэма Кука. Элвиса. Иногда Леонарда Коэна. У тебя неплохо получалась "Бархатная лягушка".
Отец посмотрел на нее, и я увидел, как мышцы вокруг его глаз на миг напряглись, а потом распустились.
- У тебя каша в голове, - сказал он.
Люси тоже на него посмотрела, потом повернулась к Дуэйну.
- А вы, Дуэйн? Может, вы споете? Спойте мне.
- Прямо здесь?
- Да. Спойте мне прямо здесь.
Дуэйн стал напевать коротенькую увертюру, и уже в этом гудении без слов слышно было мастерство - хрипловатый поставленный баритон шел свободно из глубины груди. Пара за соседним столом готова была разозлиться; они посмотрели на Дуэйна, но сдержались в нерешительности, подумав, вероятно, что он может быть знаменитостью, которой изменила удача на закате карьеры. А потом Дуэйн запел - я никогда не слышал этой старой песни. Пел он удивительно. Голос вольно гулял около мелодической линии, иногда улетая в фальцет. Он пел одновременно разными голосами - разудалый паровой орган. Вел яркий щегольской тенор, из-под него вступал громоздкий, мелодичный бас и вдруг выскакивало сопрано с безумными фиоритурами.
Удивительно было видеть, с каким удовольствием слушает его Люси. Она наклонила голову к плечу; на шее выступила красивая жилка. Лицо ее помолодело от застенчивой радости. Горло мне забило песком - я увидел в жене отца ту, кого вожделел много лет назад.
Только отец не разделял общей радости. Челюсти его свел обычный тик. Он сжал нож с такой силой, что побелели костяшки, и я испугался, что он разобьет им тарелку. Но как раз тут Дуэйн закончил торжественной фанфарой. Люси зааплодировала первой. Дуэйн повел ящеричными глазками из стороны в сторону.
- Обычная компенсация за выступление такого формата - пять долларов.
Люси рассмеялась.
- Я дам вам пять долларов, но до этого вы должны спеть мне еще одну песню.
Дуэйн пожал плечами.
- Вы ценовую политику человека втаптываете в грязь, но ладно. Попробуем.
- Хватит! - рявкнул отец. Он раздраженно водил взглядом по столу, словно что-то не туда положил и оно пряталось где-то на самом виду. - Хватит песен! Это ресторан, черт возьми, и, кстати, может мне кто-нибудь сказать, куда, к дьяволу, делась телятина?
- Замолчи, - сказала ему Люси. - Ты можешь заткнуться, Роджер? Хотя бы один раз?
У отца раздулись ноздри, и лицо исказила глумливо-презрительная гримаса. Приставив ладонь ко рту, он повернулся к Дуэйну.
- Я не знаю, кто эта женщина, - произнес он так громко, что услышали все в зале, - и не знаю, почему она со мной в моем доме. Но буду с вами откровенен. Думаю, я не прочь ее поиметь.
Дуэйн разразился лающим смехом, и вместе с ним - мужчины у бара и парень в бабочке-регате, задержавшийся у двери. Лицо у Люси было каменное. Совершенно спокойно она протянула руку через стол и вынула сигарету из пачки "Ньюпорта", которая лежала возле локтя Дуэйна. Потом встала и сорвала пальто со спинки отцова стула. Отец слегка подался вперед. Его вилка стукнулась о пустой бокал, и раздался высокий чистый звон, еще длившийся, когда она вышла за дверь.
Я заглотал свои ньокки с такой скоростью, что они образовали бейсбольный мяч в пищеводе, а отец и Дуэйн еще пыхтели и чмокали над скалопини. Меня разбирала злость из-за фарсового этого ужина, из-за впустую потраченного вечера, о котором отец завтра даже не вспомнит. Как только Люси вернется к тарелке застывших говяжьих щек, решил я, откланяюсь и уйду.
Но прошло десять, пятнадцать, двадцать минут, а Люси не появлялась. Я встал. Ее не было в баре, и на тротуаре она не курила. Завербованная мною неразборчивая официантка не обнаружила ее и в дамской комнате.
- Между прочим, она ушла, - сказал я отцу.
Он нахмурился и заворчал, будто я зачитал ему огорчительный заголовок статьи на тему, не вполне ему понятную. Я позвонил Люси на мобильный. Он заиграл в брюках у отца.
Мы посидели еще минут двадцать за кофе. Ресторан уже наполнялся, и официант без нашей просьбы подал счет. Отец посмотрел на сложенную бумажку, но не развернул. Глаза у него были усталые и слезились от коктейля.
- Сто семьдесят пять, папа, - сказал я. - Да, кстати, спасибо.
- Я не могу заплатить, - сказал он.
- Почему?
- Бумажник в пальто.
Я вздохнул и сунул свою кредитную карточку в пластиковый кармашек.
Дождь перестал, но осенний холодок на улице сменился настоящей стужей. Отец в рубашке обхватил себя руками и втянул голову в ворот.
- Я посажу тебя в такси, - сказал я. - Ты в какой гостинице?
- Не знаю, - сказал он.
- Сукин сын! - завопил я. - Ты не знаешь?
Я схватил отца и вывернул его карманы в поисках ключа от номера или карточки. Он покорно терпел обыск, глядя на меня испуганными глазами.
- Это круто, - усмехнулся Дуэйн, неизвестно почему до сих пор не распрощавшийся с нами. - Так трясти родного папашу.
- Не встревайте, - огрызнулся я. - Теперь ее надо искать. Разорюсь на такси к чертовой матери, пока будем искать ее на улицах.
- Если не возражаете, - сказал Дуэйн, - в моем распоряжении имеется автомобиль. Я с удовольствием повожу вас, друзья.
- У вас машина, Дуэйн? - спросил я.
- У меня - да. Прямо за углом. Сейчас подгоню. Только одно затруднение. Там, где она оставлена, мне нужен двушник, чтобы ее вызволить.
- Чего он хочет? - спросил отец.
- Он хочет двадцать долларов.
- Так дай ему.
- Не думаю, что дам.
- Не валяй дурака, - сказал отец. - Уже поздно, я устал. Дай ему деньги.
Я дал Дуэйну двадцать, и он не спеша пошел прочь. Отец обнимал себя, машины гудели, мимо текла толпа пешеходов, и ветер трепал его редкие седые волосы.
- Да, хорошо сейчас залезть в машину, - сказал отец.
Я сказал:
- Машины нет. Он не вернется. Я выбросил из-за тебя двадцать долларов.
Отец качался взад-вперед и смотрел в ту сторону, куда ушел Дуэйн.
- Скажи, что ты сожалеешь, - сказал я ему.
Он щурился от ветра: лицо его было как кулак.
- О чем? - спросил он. - О двадцати долларах? О бумажке?
- Ну да. Начнем с нее. С двадцатки. Скажи, что сожалеешь о ней.
Отец посмотрел на тротуар, туда, где голубь клевал пластмассовый меч для тартинок. Он ухватил его клювом за лезвие, важно заковылял дальше и исчез за поворотом на Минетта-Лейн. Отец вздохнул и произнес что-то тихим, покаянным голосом.
- Что? Скажи еще раз, чтоб я слышал.
Он скорчил гримасу и чуть согнулся, как будто у него схватило живот.
- Слон, - сказал он и отвернулся.
- Слон, - повторил я.
- Слон на g-5 запирает черного коня перед ферзем.
Через несколько секунд подъехал старый белый "Мерседес". Из него на нас лукаво смотрело широкое зеленоватое лицо Дуэйна. Он наклонился вбок и распахнул переднюю дверь.
- Вы вернулись, - сказал я.
- Верно, - ответил Дуэйн.
Заднее сиденье было завалено газетами и спальным тряпьем. В салоне воняло мочой и грязным бельем. Мы с отцом втиснулись на переднее сиденье. В окно с нашей стороны задувал ветер, и, когда я перегнулся через отца, чтобы покрутить ручку, из двери выполз зазубренный стеклянный горизонт, а на колени отцу посыпались осколки.
- Да. Разбил какой-то мудак, - сказал Дуэйн.
Отец молчал. Зубы у него стучали, мокрая губа отвисла. Он выглядел до ужаса старым, расширенные глаза были пусты. Меня пронзила печаль, я мог бы обнять его или взять за руку, но Дуэйн нажал на газ, и машина рванулась через Хаустон-стрит. С тяжелым стуком мы переехали выбоину. От толчка закачались висюльки под зеркальцем - масленичные бусы, безделушки с перьями, спортивные медальоны. Отец смотрел на качающееся барахло, как младенец, зачарованный погремушкой над колыбелью. Он протянул руку, поймал миниатюрный автомобильный номер штата - Нью-Мексико и, нахмурясь, смотрел на выпуклую надпись "Очарованный край".
- Что это? - спросил он.
- Да какую-то ерунду подобрал на дороге, - объяснил Дуэйн.
- Нет, вот это слово здесь: "очарованный". Это что значит?
- Черт, - сказал Дуэйн. - Что такое "чары" знаете, Роджер?
- Конечно, - сказал отец.
- Ну вот, вроде того - как бы чары.
Отец привалился ко мне, разглядывая оранжевый брайль.
- Край чар, - сказал он.