7
В 1934 году по дороге из Крыма в Москву, свернув с прямого пути, через узловую станцию Синельниково, мама завезла меня, четырёхлетнего, познакомиться с бабушкой.
Я её испугался.
Сохранилось маленькое фото: огрузлая старуха в очках сидит на балконе, и рядом, с какой–то игрушкой в руках, я, причёсанный, прилизанный.
Помню тенистую затхлость квартиры, тяжёлые, пахнущие пылью шторы, нелепый буфет, занимающий половину комнаты, ширму, за которой я спал, шаткую бамбуковую этажерку.
Помню тяжеловесную люстру в столовой, на которой, как выяснилось, грабители петлюровцы однажды захотели для развлечения повесить маминого братика Митю. Уже и поставили на стол мальчика, и петлю стали через его голову продевать, как вдруг в открытых окнах послышалась трескотня пулемётов. В Екатеринослав ворвались на тачанках то ли "зелёные", то ли махновцы, то ли красные.
Наверняка, я узнал обо всём этом гораздо позже. И не от бабушки, а от мамы, но почему–то очень хорошо помню зловещую люстру с цепями и толстыми, гранёными плафонами.
Бабушка постоянно отирала слёзы крохотным платочком, то и дело напоминала, что если бы не рыжий дворник Фима, ставший известным в городе большевиком, семья не смогла бы выжить, была бы выброшена на улицу. Смутно помню, или это кажется, что она упоминала о некоем благодеянии, оказанным до революции этому дворнику покойным мужем.
Дворника Фиму я не увидел. О судьбе его не ведаю. Боюсь, ничего хорошего его не ждало.
Тогда бабушка подарила нам чудесную фотографию 1917 года. Моя будущая мама Белла Анатольевна Иоффе, совсем молоденькая. Сидит с другими девочками на запряженных дрожках – едут зимой в гимназию. Что–то в тебе проглядывает от той пятнадцатилетней гимназистки, зябко закутавшейся в пальтецо с поднятым воротником и прильнувшей к подружкам.
Так или иначе, несмотря на безотцовщину и бедность, гимназию окончили все трое – две сестры и брат Митя. Благодаря тому, что бабушка преподавала девочкам из более обеспеченных семей вышивание.
Наступила Советская власть. И было постановлено – детей буржуев в высшие учебные заведения не принимать.
8
Здесь я хочу поделиться с тобой одним воспоминанием.
В молодости меня угнетали люди, которые ни к чему не стремятся. Существуют, как растения, вегетируют.
Однажды, лет в шестнадцать, я со свойственной юности беспощадностью спросил сослуживца отца, рано постаревшего, больного человека, тянувшего на своих плечах большое семейство:
- Что особенного сделали вы за свою жизнь?
Ответил он гениально. Без горечи, даже весело:
- Мы жили!
И мать моей мамы – твоя прабабушка, просто жила, хотя бы для того, чтобы родить и воспитать трёх детей, быть участницей нелёгкой эстафеты Человечества, стремящегося из прошлого в неведомое нам будущее. Которое таится теперь и в тебе, как цветок в бутоне.
9
Полчаса назад ты с мамой Мариной вернулась после барахтанья в море. Как всегда, ворвалась сюда на терраску, полезла ко мне на колени, стала теребить бумаги, хвататься за авторучку. Ещё мокрая, солёненькая. От головы пахнет солнцем.
Я–то прихожу на море рано. На самом восходе. Врачи твердят, что пребывание на солнце, да ещё южном, для меня крайне опасно. Вдобавок ко всем бедам, три года назад обнаружено, пусть не злокачественное, но онкологическое заболевание крови – множественная миелома. Вот так, доченька… Правда, те же врачи говорят, что если лечиться и беречься, можно протянуть десятки лет. Слава Богу, болезнь не наследуется детьми…
Ещё нет семи утра, а я уже плыву совершенно один в заливе. Плаваю далеко, наслаждаясь волей. Приустав, лежу на спине, покачиваемый штилем, молюсь о ещё спящих в бунгало моих девочках – тебе и маме Марине. Молю Бога, чтобы подольше оставил с вами. Благодарю за всё, что со мной происходит. За эту синь моря, за эти горы вдали, откуда чуть ли не прямо из Израиля поднимается непривычный, какой–то плазменный диск огромного светила.
Значит, пора уходить. Прощай, море. До вечера.
Тебе тоже нельзя быть на дневном солнце. Поэтому, пока я пишу здесь на терраске, ты тоже успеваешь поплескаться с мамой в утреннем море, вернуться позавтракать.
Представь себе, я рад тому, что ты мешаешь мне работать, в то время как мама моет для тебя под струёй умывальника большую синюю сливу.
Точно такие же сливы, наверное, вкушал святитель Николай, который жил совсем недалеко, в нескольких десятках километров отсюда – в греческих Мирах Ликийских. Теперь они называются как–то иначе. По–турецки.
10
Мама моя не любила вспоминать о том, как после гимназии ей, её брату и сестре пришлось работать. По–моему, брат трудился в хлебопекарне, сестра – у какой–то швеи, мама – в мастерской, где делали пуговицы.
Представь себе, что, видя тебя, ни в чём не виноватую, голодную, униженную, кто–то показывает пальцем и злорадно говорит: "Так им и надо, этим буржуйским отродьям. Хоть бы совсем сдохли!".
Иначе обстояло дело с моим будущим отцом. Ведь он был из бедняков! Во времена царизма прятал на чердаке под слоем голубиного помёта листовки большевиков. Сам распространял их. После революции стал членом большевистской партии. Переехал в Харьков, поступил учиться на рабфак, готовивший мастеров–текстильщиков.
Кажется, пока ничего не предвещает их встречи. А значит, пока что я и ты, именно я и ты невозможны в будущем.
…Не знаю, почему мама моя мечтала стать врачом. Детским. Педиатром. Несколько раз осмеливалась подать документы в Днепропетровский медицинский институт. Документы регулярно возвращали с пометкой на заявлении – "деклассированный элемент". Не человек.
И вот, надо же! Один из профессоров института – Руднев заходит в приёмную комиссию как раз в тот момент, когда там получает назад документы грустная большеглазая девушка.
Существует в полной сохранности большая коричневатая фотография на картоне, где этот пожилой, славный человек сидит в окружении почему–то очень серьёзных первокурсниц. Тут и спасённая им от унижений моя мама, похожая на ангела.
Тем временем мой будущий отец, окончив рабфак, попадает по призыву в Красную Армию и направляется в Москву, работать в отделе Реввоенсовета, который ведает снабжением шинелями. Позже он поступает учиться в текстильный институт. Таким образом, судьба как будто относит его ещё дальше от моей будущей мамы.
Взволнуешься, как представишь себе, глядя отсюда, из теперешнего настоящего, что в то время невидимая сила, непрестанно сохраняющая и движущая жизнь на Земле, исподволь таинственно подбирала определённые пары для того, чтобы появилось новое поколение людей.
Моё поколение.
Надеюсь, не только тебе, доченька, доведётся читать эти страницы. Надеюсь, их прочтут и те, кто пришёл на землю одновременно со мной, хотя нас остаётся всё меньше и меньше… Тогда, в конце двадцатых годов, из, казалось бы, слепого броуновского перемещения юных мужчин и женщин возникают зачатки нынешних семей.
Не помню у кого, кажется у какого–то учёного, я однажды прочитал, что все люди на нашей планете знакомы между собой через одного человека. Сначала это сложно себе представить. Но ты подумай, когда подрастёшь.
11
Вся наша с тобой история могла запнуться.
То ли в зиму с 1926 на 27 год, то ли в следующую, чуть не произошло ужасное событие.
После окончания медицинского института маму направили работать в украинское село под названием Селидовка. Где оно находится, не знаю. Кроме неё и малограмотного старика–фельдшера на всю округу других медицинских работников не было. Мама жила в хате, являвшейся одновременно медпунктом. Свою комнатку она попыталась украсить и утеплить летним узорчатым одеялом, укрепив его на холодной, промерзающей стене против печки. Я потому пишу об этом так уверенно, что есть фотография, где мама стоит на фоне этого заменителя ковра, молодая, усталая.
Она работала порой круглые сутки. Лечить приходилось чуть не от всех болезней, принимать роды. Лишь в случаях необходимости серьёзного хирургического вмешательства больного отправляли на телеге в город.
Однажды зимней ночью, фельдшер, дежуривший в медпункте, разбудил маму. Выяснилось: сквозь вьюгу пробилась старая бабка, говорит – внук задыхается, помирает, весь горячий.
Мама быстро собралась, надела тулуп, укуталась в платок, взяла саквояжик с медицинскими инструментами.
До села, где умирал ребёнок, было всего что–то около пятнадцати вёрст, но лошадь, которой правил сидевший на передке низких розвальней старик–фельдшер, сбилась с дороги. Прошёл час–другой.
За зыбкой стеной валящего в ночи снега ничего не было видно. Мама и бабушка ребёнка начали замерзать. И тут по обе стороны саней замелькали тени. Лошадь понесла.
- Волки! Стая! – закричал фельдшер, раздавая кнутом удары направо и налево. – Сохрани нас крестная сила!
Мама не могла вспомнить, сколько продолжалось это нападение обезумевших от голода хищников, но она хорошо помнила тот момент, когда один из волков чуть не вспрыгнул в сани, успев вонзить зубы ей в ногу чуть выше колена. Глубокий шрам остался на всю жизнь.
Их (и нас с тобой) спасла лошадь. Она всё–таки нашла дорогу, которая привела их прямо к плетню на окраине деревни. Слыша вой волков, с ружьём наготове ждал батька умирающего мальчика.
Это оказалась дифтерия.
Кое–как обработав свою рану и наложив повязку, мама, снова рискуя жизнью, через трубочку отсосала из бронхов мальчика какие–то дифтерийные пленки, и к утру ребёнок был спасён.