Мама вообще ни о чем не знала. Клуб её совсем захирел, и она пыталась превратить его в платную дискотеку с кафе- баром, куда звала и меня в качестве бармена за стойкой.
Между прочим, она показала мне конверт с фотографиями. На них был изображен торжествующий Герман Аристархович, отметившийся в Париже у Эйфелевой башни, в Лондоне - у колоны Нельсона, в Риме - у Колизея, в Афинах - у Парфенона.
Последняя фотография была снята в Нью–Йорке. В медвежьей шубе, с цилиндром на голове, с толстой сигарой во рту шествует по Бродвею.
Отец то появлялся у бабушки с дедушкой, то куда‑то надолго исчезал. Теперь не в киноэкспедиции. Его уволили.
Тем временем Паоле перестали заказывать переводы. Издательства рушились одно за другим. Закрылись и курсы испанского языка при министерстве.
В один прекрасный день, вернее, вечер прибыла из Львова семья беженцев - младшая сестра Паолы с мужем–евреем и двумя маленькими девочками.
"Жиды, москали та коммунисты, геть с Украины!" - вот от чего они бежали. От этой истерики националистов. До резни, кажется, не дошло.
Мне с Маем пришлось тотчас убраться обратно к бабушке и дедушке.
Я прожил у Паолы больше двух лет, и вот опять оказался в своей комнате, у своего дивана, над которым висели выцветшие фотографии Енгибарова и Высоцкого.
Особенно бросилось в глаза, как одряхлели за это время мои старики. Бабушка ходила, придерживаясь рукой за стены. Дедушка ещё хорохорился - шкандыбал в магазин за продуктами, ругал Ельцина и правительство за ничтожную пенсию и называл то, что происходит в стране, "рыночной демократией".
"Пора нам подать заявление в загс, расписаться, - сказала Паола, когда я как‑то приехал встретиться с ней у памятника Грибоедову на Чистопрудном бульваре, - Есть возможность эмигрировать в Испанию. Навсегда. Мне, по крайней мере, обеспечена работа синхронного переводчика".
"А как же мои бабушка и дедушка? Я не смогу их бросить".
…Через полгода я проводил Паолу Игоревну в аэропорт Шереметьево.
12
А тут и цирк мой перестал существовать. Мы перестали получать зарплату. Пала наша замечательная лошадь Звёздочка. Даже на сено для неё денег не стало. Наши артисты были никому не нужны. И они разбрелись кто куда.
Дрессировщица Луиза раздала своих собачек, собралась уезжать в Омск. Там у неё была мать–фотограф, какая–никакая комната в общежитии. А здесь она несколько лет снимала пустую дачу–развалюху под Фрязином.
И вот за неделю до отъезда вечером заводит меня в кафе возле площади трёх вокзалов. Вроде бы прощаться. Заказывает бутылку вина, закуску. И с ходу заводит разговор о том, какой я красивый, порядочный. О том, как она давно влюблена в меня. Знает, что у неё нет никаких надежд. Короче, мечтает иметь ребёнка. Только от меня. Готова даже отдать мне свои скромные сбережения.
Страшно было смотреть на Луизу, когда она всё это говорила. Больно и страшно.
- Не надо. Не унижайся, - сказал я. Обнял за плечи, притянул к себе. Мы сели на электричку и поехали во Фрязино.
Там, на этой даче, я провёл с ней несколько суток.
Когда мы прощались, Луиза сняла со своей шеи золотой крестик на шнурке и надела его на меня. Хоть я некрещеный, неверующий. Это была единственная её драгоценность.
13
Начало моей целительской практики случилось внезапно, неожиданно для меня.
Я вёл довольно жалкую жизнь. Уехала Паола. Не было больше цирка.
Одно время бедность всё же заставила поработать дворником во дворе дома, где жили бабушка и дедушка. Мёл осенние листья, сгребал снег с дорожек, выгребал мусор из урн. Пока начальница жэка не наняла на мою зарплату двух таджикских беженцев - мужа и жену. Я оказался не нужен.
У меня ничего не оставалось, кроме лаборатории.
К тому времени я сдружился с мужем Паолиной сестры. Этот уже немолодой человек был сбит с толку новыми российскими порядками. Его замордовали чиновники разных учереждений. Он был в отчаянии оттого, что семья не могла обрести российское гражданство, прописаться, получить работу, устроить девочек в школу. У них в самом деле было безвыходное положение.
Евсей Абрамович, внешне невзрачный человек, говоривший вместо "рыба" - "риба", вызывал насмешки работников милиции, управы, не подозревавших о том, что имеют дело с крупнейшим гематологом - специалистом по болезням крови.
Его, профессора, и рады были взять на работу, но требовалась московская прописка. А не прописывали вроде бы потому, что Паола, уезжая, чего‑то не успела оформить с оставленной в дар квартирой. "Нужно кинуть этим собакам взятку!" - в сердцах сказал дедушка. Евсей Абрамович взяток давать не умел. Я - тем более.
Однажды мы с ним бесславно возвращались в метро после очередного поражения в борьбе с чиновниками.
В вагоне было полупусто. Против нас сидела пара: пожилой мужчина с хозяйственной сумкой на коленях и тётка, видимо, его жена. Из сумки торчала голова живой щуки. Издыхающая рыба то открывала, то закрывала пасть. Мужчина вынул из нагрудного кармана пиджака расчёску и стал совать её в зубы словно зевающей щуке.
"Перестань!" - сказала женщина. Но он продолжал совать расчёску. "Перестань! - снова прикрикнула женщина. - Люди смотрят".
Мужчина шикнул на неё, причесал той же расчёской свои редкие волосы. И они вышли на остановке "Красные ворота".
"Подыхаю, как эта риба, - промолвил Евсей Абрамович. - Если бы не девочки, покончил бы с жизнью".
В конце концов за дело взялась его жена. Продала в антикварный магазин старинный австрийский сервиз. Дала взятку какому‑то большому начальнику.
Их прописали. Его приняли на работу в Гематологический центр.
Я был у них накануне того дня, когда Евсей Абрамович впервые должен был выйти на службу. И тут выяснилось: у него вторые сутки болит зуб. Мучительно. Анальгин не помогает.
"Можно, попробую?" - решившись, встал перед ним, протянул раскрытую ладонь, ощутил место на нижней челюсти, где сигналил больной зуб, и только начал медленными круговыми движениями "промывать" больную зону, зуб разом перестал ныть.
Через несколько дней Евсей Абрамович посетил зубную поликлинику, долечил зуб, поставил пломбу.
После этого случая я обнаглел, стал искать, кого бы мне ещё полечить.
Вскоре жизнь моя опять изменилась. Непредсказуемо.
14
"Где ты опять так долго пропадал?" - спросил я отца, когда как‑то вечером он появился у нас с бабушкой и дедушкой. Принёс пакет, набитый заморскими упаковками - колбасами, сыром, йогуртами. Вручил мне, как маленькому, "Твикс". Устало опустился в кресло. Худой, небритый, он лишь молча улыбался в ответ на сердитые расспросы дедушки. Бабушка, как всегда, ни о чем не спрашивала. Стала готовить ему ужин.
- Хочешь завтра пойти со мной в Дом кино на одно мероприятие? - спросил меня отец. - Я опять получил работу.
- Так ты всё это время не работал? - ужаснулся дедушка. - На что же ты жил?
- Какая работа, если фильмы годами не снимались? Самые известные режиссёры сидели без денег, спасались преподаванием во ВГИКе. Бойкая жена одного из них открыла бутик и прогорела.
- Так ей и надо! - зло сказал дедушка. - Я против этой рыночной демократии.
"Твикс" мы съели пополам с дедушкой. Он был сластёна.
На следующий вечер я оказался вместе с отцом в одном из просмотровых залов Дома кино. В зале сидели сплошь дряхлые старики и старухи. Полный зал полуживых людей.
Отец усадил меня рядом с интересной старушкой. В руке у неё были очки на перламутровой палочке. Лорнет называется. На голове шляпка. Старушка тут же придирчиво оглядела меня через этот лорнет. С другой стороны, слева от меня, сел какой‑то припоздавший, запыхавшийся дядька с блокнотом и авторучкой.
Перед киноэкраном за столиком сели несколько человек. В том числе мой отец. Выбритый, отдохнувший, он выглядел в общем неплохо. Даже красивым. Он и объявил: "Начинаем очередной вечер забытых и неопознанных лент!"
В зале погас свет. И на экране один за другим стали возникать блёклые, как медузы, обрывки первых русских дореволюционных и послереволюционных немых фильмов. Именно как медузы, из толщи времени, словно сквозь толщу воды.
Все они были из великосветской жизни. Балы, дуэли, любовные сцены. Актёры бешено жестикулировали, изображая великие страсти.
Притихшие в зале старики должны были, узнав кого‑нибудь, крикнуть "стоп!" и объявить фамилию артиста. Рассказать, что знают о его судьбе.
Что тут началось! Достаточно сказать, что, когда показывали третий или четвёртый фильм, моя соседка, которую я про себя назвал "старуха Шапокляк", вдруг зарыдала. Я крикнул: "Стоп! Зажгите свет!". Лорнет вывалился из её пергаментных ручек. Я подобрал его. Первые минуты она не могла слова сказать от рыданий. Потом выяснилось: увидела на экране себя! Молодая гимназисточка лет пятнадцати, танцевала на балу с красавцем юнкером.
Жестокая оказалась затея. Для нескольких зрителей устроителям пришлось вызывать "скорую".
Во время этого вечера человек, сидевший слева, почему‑то поглядывал на меня. А когда истязание стариков ожившим прошлым закончилось, выяснилось, что отец не зря посадил нас рядом. Мой сосед оказался ассистентом режиссера художественного телефильма, который уже начал сниматься где- то в Чехии. Им срочно взамен заболевшего артиста нужен был красивый парень на роль человека, попавшего в заложники из‑за эстрадной певички.