Короче говоря, этот толстяк сильно запоздал. Да ещё почему‑то явился без рюкзака. Признался, что накануне познакомился в булочной с каким‑то "дивным созданием". И в данный момент направляется к метро "Охотный ряд" на свидание, чтобы для начала отправиться с этой девицей в кино или в кафе–мороженое.
Мы были заинтригованы. И решили пусть опоздать на электричку, но сопроводить его, хоть издали взглянуть на "дивное создание".
И тут он оробел. Чем ближе подходила наша компания к месту свидания, тем медленнее он плёлся. У самого метро с надеждой сказал: "А может, она не придёт?".
Мы не стали ждать вместе с ним. Спустились к платформам и поехали на вокзал.
Поход оказался неудачен. Леса не просохли. Грязища была страшная. Кое–где лежали пласты снега. По ночам было очень холодно. Да и потом, на даче нечем было топить печку. Выяснилось, в рюкзаках у братвы имелась водка. Я‑то её терпеть не могу. Ребята же перепились. До рвоты.
А когда я вернулся домой, мама и Герман Аристархович сказали, что отец ушел жить к своим родителям.
В тот же день и я переселился к дедушке и бабушке.
5
При том, что я, наверное, никогда не кажусь одиноким, что многие женщины, как говорится, сразу кладут на меня глаз, не с кем быть самим собой. Можно это понять? Неужели я один такой урод? Тот же Лермонтов написал: "В душе моей, как в океане, надежд разбитых груз лежит".
Каких надежд? Что за особые надежды могли быть у маменькиного сынка?
Я всегда мечтал прорваться куда‑то в другой мир, к другим людям. Смутно чувствовал, что вокруг какая‑то фальшь, игра в чепуху. "Майя", как говорили древние индусы.
И тогда, в советские годы, и теперь, после того как всё вроде бы изменилось, чувствую себя выпадающим из общего порядка вещей.
Потому и ухватился за лабораторию, приоткрывшую дверь во что‑то иное.
Есть выражение "виртуальная реальность". Вот я - реальность, деревья - реальность, трава - реальность. Даже облака - реальность.
Люди опутали себя невидимой, но вполне ощутимой реальностью, которой на самом деле на Земле нет. И эта условная, но вполне ощутимая виртуальная реальность запутывает их, душит. Заставляет притворяться.
Хорошо помню вечер, когда на всё открылись глаза. Это случилось за несколько лет до перестройки. Я был ещё прописан у мамы. Она иззвонилась, напоминала, что её мучают агитаторы избирательного участка, требуют, чтобы я явился туда голосовать.
Взял паспорт, поехал на другой конец Москвы в ту самую школу, которую недавно окончил. Избирательный участок был там. Впервые предстояло мне выбирать в Верховный совет СССР.
Длинный ряд столов с торчащими буквами алфавита тянулся по школьному коридору. В конце его за занавеской я должен был сделать свой тайный выбор.
С дурацким волнением получил бюллетень для голосования. И увидел, что в нём напечатана только одна фамилия!
"В чем же выбор?" - мелькнуло в голове. Пораженный этой простой мыслью, я как дурак спросил у людей, тоже пришедших голосовать:
- В чем же выбор? Между кем и кем выбирать?
Все они до одного отшатнулись от меня. Член избирательной комиссии прикрикнул:
- Молодой человек, кончайте рассуждать! Идите и голосуйте.
- Но если это выборы, между кем и кем выбирать? - Я понял, что выгляжу полным идиотом и в отчаянии порвал свой бюллетень на глазах у всех.
По выходе из школы меня нагнали два человека, потребовали паспорт, потом затолкали в милицейский "газик", отвезли в милицию. Учинили допрос. Выписали данные из паспорта. И отпустили уже ближе к ночи, пригрозив, что посадят за тунеядство.
Позже я понял, что с этого момента путь в университет или в какой‑либо вуз мне заказан. И на работу, кроме как сторожем, истопником или дворником, не устроишься.
Так я попал в категорию тунеядцев.
В результате меня, конечно, загребли в армию.
Монголия, бронетанковая часть. Летом раскалённая от жары броня, зимой морозы под сорок градусов. Резко континентальный климат, как учили в школе.
Единственно в чем повезло - с сослуживцами. Одним из солдат моего взвода был Вася Бугров. Из семьи потомственных циркачей–дрессировщиков. Он‑то после демобилизации и пристроил меня жонглёром в свою труппу.
Зарабатывал я ничтожные деньги. Зато получил возможность странствовать с цирком по России. И отныне обладал трудовой книжкой, доказывающей, что я не тунеядец.
6
Я часто упоминаю о заглядывающихся на меня женщинах.
Ещё учась в восьмом классе, стал замечать: меня как‑то особенно выделяет наша очкастая директриса. То погладит по всегда длинным вьющимся волосам, то зазовёт к себе в кабинет, усадит на диван и сама усядется рядом, вплотную. Несёт всякую чушь о том, что я должен хорошо учиться. Тяжело дышит. Приглашает к себе домой.
И мне становилось страшно.
К тому времени некоторые соученики уже познали то, что называется "секс". Я был нисколько не лучше и не хуже других. Меня тоже мучительно тянуло к девушкам. Но вот проклятье! Я не мог, не хотел, не полюбив, заниматься с кем бы то ни было этим делом.
Позже, уже после армии, сыграл свою роль один, может быть, и смехотворный на чей‑то взгляд случай. Как‑то нестерпимо жарким июльским днём я встретил на улице Отара Беридзе, облизывающего эскимо. Он потряс меня сообщением о том, что сдал вступительные экзамены и принят в самый престижный вуз страны - МГИМО, Московский институт международных отношений.
Его отец работал, кажется, во Внешторгбанке.
И ещё потный увалень поведал о том, что победил в себе робость по отношению к "чудным созданиям", хвастался участием в каких‑то оргиях и утверждал, что отныне способен соблазнить любую женщину.
"Они любят не нас, а наши деньги", - заявил он с отвратительным самодовольством.
Не знаю, как это я поддался на уговоры составить ему компанию - на несколько дней поехать купаться в озере в Смоленской области. Там был пионерлагерь, которым руководил один из его многочисленных родственников.
На следующее утро поездом выехали в Смоленск. Оттуда рейсовым автобусом добрались до лагеря. Была середина знойного дня. Озеро окружал сосновый лес. В лесу стояли безмолвные корпуса, где спали дети. Был "мёртвый час".
Оказалось, начальник лагеря тоже спит.
Ожидая, пока он проснётся и нас разместит, мы уселись под соснами невдалеке от лагерной кухни. Там под навесом среди ящиков из‑под продуктов стояли бидоны. И раскладушка, на которой под простынёй разметалась во сне какая‑то пышнотелая тётка.
- Наверное, повариха, - сказал, поднимаясь, Отар. - Сейчас она станет моей!
Я содрогнулся. И пока он решительно направлялся к раскладушке, стал ждать скандала.
Отар подошел к разморенной духотой спящей, откинул простыню и полез на тётку, одновременно сдирая с себя джинсы.
- Ужас! - вскричала она. - Кошмар!
Но он уже делал своё обезьянье дело, а она всё бормотала:
- Ужас! Кошмар! Кошмар! Кошмар! Ужас!
Меня замутило. Я встал, пошел к озеру.
7
По–моему, мир загнивает. Или так было всегда?
Мы с отцом жили в одной из двух комнат у бабушки и дедушки. Возвращаясь из своих киноэкспедиций, он не упускал случая пойти на ипподром. Однажды втайне от бабушки с дедушкой взял с собой и меня.
Я сидел на трибуне среди тысячной галдящей толпы. Ничего не понимал в этих "рысистых испытаниях". Но было ясно, что любителей бегов интересуют не лошади, а выигрыш в тотализаторе. Отец с программкой в руках всё время бегал к кассам делать ставки. Оставлял меня одного.
Рядом тусовалась компания подростков с испитыми лицами. Братва потрошила явно украденный у кого‑то бумажник. Поймав мой взгляд, старший из них не побоялся похвастаться:
- Прошлись по карманам какого‑то иностранца. Ещё вот часы сняли. Купи!
- Денег нет, - отмахнулся я.
Это была сущая правда. Отец и в этот раз проигрался. Поехали домой. Еле набралось мелочи на метро.
Снова мутило. От всего, что меня окружало. От того, что мы с отцом несчастны.
8
Если смотреть правде в глаза, я фактически жил на иждивении у бабушки с дедушкой. На их пенсию. Отец, как нетрудно догадаться, свою зарплату проигрывал и пропивал.
Нужно, чтобы человеку светило хоть какое‑то будущее. У меня его не было. Постоянно меняющийся график цирковых гастролей не давал возможности устроиться на постоянную работу хотя бы дворником. А цирк бросать я не хотел. Он давал ощущение свободы, пусть иллюзорное. Вся труппа относилась ко мне хорошо. Я уже упоминал о том, что дрессировщица собачек Луиза (тайно влюблённая в меня) подарила очень дорогого щенка королевского пуделя. На день рождения. Мне исполнилось тогда двадцать лет.
А это четверть человеческой жизни. Или даже треть!
Тогда, вернувшись со щенком с гастролей из Торжка, я узнал, что мама зовёт к себе. Хочет отметить со мной эту круглую дату, приготовила подарок.
"Должен поехать, - сказала бабушка. - Не по–божески будет обидеть родную мать".
Созвонился. Поехал в субботу вечером. И застал большую компанию во главе с Германом Аристарховичем.
Думаю, нет смысла особенно подробно описывать всю эту шайку–лейку, наверное, многие и сами попадали в подобные сборища.
Кроме мамы и Германа Аристарховича, я никого не знал. Все шумно поздравили меня. Одна женщина даже отставила гитару, вскочила и поцеловала, сказав: "Какой хорошенький!".
Я сидел между нею и мамой, пытался отбиться от уговоров выпить водки за меня, за мои успехи. Было впечатление, что все тосты у них уже выдохлись, вышли. Как вышло и вино. В конце концов на кухне нашлись для меня остатки вермута.