Ответ
С мальчишества я избегаю сборищ.
ни разу с демонстрацией не шёл.
От митингов рокочущего моря
становится нехорошо.
Таскают кто хоругви, кто – портреты,
скандируют, что крикнут им с трибун.
Но левых, правых – всех относит в Лету.
Политики их видели в гробу.
Не здесь дела вершатся мировые.
И грохот сборищ – только нужный фон.
А люди прут, как стадо. Все такие…
Милиция стоит со всех сторон.
Вы замечали – к толпам примыкая,
своё лицо теряет человек?
А жизнь, она короткая такая,
такой короткий человечий век…
Глава десятая
Поглощённая собой, она, должно быть, не обратила внимания на дырищу в моей челюсти, на то, что я начал шепелявить. Вчера разок окунула Гришку в прибрежной пене прибоя, за час, проведённый на полуденном пляже, сама ни разу не искупалась, ухитрилась сжечь плечи. Ночью вроде не кашляла, зато под утро разбудила стуком в дверь – нет ли у меня какой‑нибудь мази от волдырей.
Когда я откликнулся, мол, нет, спросила: "А что, если помазать плечи тампоном с мочой?"
Я ответил, что не верю в уринотерапию.
С тех пор уже не спал. Вместо того чтобы рвануть на море, пока за мной не приехал Никос, валандался то у себя в комнате с этими своими записями для тебя, Маринка. Ибо обещал вести записи каждый день. То сооружал себе завтрак на кухне, понимая, что после очередной хирургической операции, которую, в сущности, представляет собой зубодрание, вряд ли смогу нормально поесть что‑либо более или менее твёрдое. Потом брился.
И вот теперь в начале девятого, садясь в машину приехавшего за мной Никоса, я увидел выскочившую на террасу Люсю.
- Знали бы ваши читатели, как вы развлекаетесь с утра до вечера, оставляете меня одну с ребёнком! Обождите! Кину вам деньги – нужно купить что‑нибудь к обеду. Мясо, рыбу. Овощи. Какие‑нибудь фрукты! У меня температура, плечи горят!
- Куплю! – крикнул я, сел к Никосу, и мы поехали.
- Очень амбициозная, – сказал Никос. – Она не твоя жена. Что она хочет? Почему позволяешь на себя кричать?
Я ничего не ответил.
Пока не было посетителей, Никос удалил мне ещё два зуба, вернее, то, что от них осталось. Долго мучился с каким‑то корнем.
- А видел, как Жану Габену удаляли зуб без анестезии? – спросил Никос, когда, утирая холодный пот со лба, я поднимался с кресла. – В Чехословакии показывали такое кино, когда я был гимназист.
- Помню! Я тоже видел! Как он прятался от кого‑то в мокром трюме на пароходе, и у него разболелся зуб.
- А потом на земле врач–садист сделал ему экстракцию без анестезии, – подхватил Никос. – Потому что у Габена не было денег. Помнишь, как он терпел? А я тебе делаю с анестезией. Терпи! В воскресенье тебе будет отдых.
- А в субботу?
- В субботу – нет. Иначе не успеем сделать протезы. А в воскресенье ты, я, Инес и девочки едем на пикник в мою землю. Хорошо?
- Хорошо.
Огорчённый тем, что до воскресенья было ещё несколько дней, я забыл заранее принять у Никоса анальгин и опять, сплёвывая по дороге кровь, спустился к набережной, чтобы запить таблетку в каком‑нибудь баре, но только не у Дмитроса в "Неос космос", так как он снова начал бы бесплатно угощать.
Хотелось немного отсидеться, придти в себя. Тем более, утренний пляж, свидание с морем наедине – эта единственная отрада была, как и вчера, потеряна.
Я приземлился за одним из уличных столиков у кафе "Мифос", где когда‑то зимними вечерами собирались местные папенькины сынки с толстыми бумажниками в задних карманах и тяжёлыми связками ключей, свисающих на щегольских цепочках с широких ремней джинсов.
"До сих пор не сходил на свидание с Домом", – подумал я, запив таблетку вынесенной мне официантом кока–колой.
Сколько раз в Москве вспоминал о Доме, как о живом существе! О его огромной верхней комнате, куда с утра заглядывало зимнее солнце, и где так хорошо думалось. Особенно если стоишь у плиты и варишь кофе в паузах между долгой работой за столом. Там была старинная корабельная лампа и присланный мне Сашей Попандопулосом итальянский обогреватель с тихо кружащимся пропеллером за решёткой. Вспоминал о наружной лестнице, по которой вечером, заперев дверь, я спускался в крохотный дворик с ронявшим плоды мандариновым деревом, скрежетал ключом в наружном замке нижней комнаты с тахтой у камина, почему‑то доверху заполненного свёрнутыми узорчатыми одеялами и длинными подушками. Подобранные на земле мандарины были восхитительно ароматными, сочными.
- Владимирос! – ревнивый окрик Дмитроса, шедшего к себе в бар, заставил меня очнуться.
Он глянул на пластиковую бутылочку кока–колы, на лежащую рядом початую упаковку анальгина.
- Калимера! – сказал Дмитрос по–гречески. – Доброе утро!
- Калимера, – отозвался я, и в этот миг в сознании отчётливо прозвучало: "Сидит, ничего не делает, а время проходит".
- Время зря теряем? – сказал я на варварской смеси греческого и английского.
Несколько ошеломлённый Дмитрос кивнул, всё‑таки заставил меня подняться, пойти с ним к его бару, благо тот находился в двух шагах.
- Сделал тебе ксерокс карты острова, – втолковывал Дмитрос. – В пятницу отправитесь на боте с Янисом к норд–сайд, а я поеду на "форде", сколько хватит дороги до северного хребта, повезу палатку, пресную воду, баранину или свинину. Что ты предпочитаешь?
Вместо ответа я указал на свой рот.
Дмитрос глянул и догадался:
- Никос?
- Никос. Я говорил Янису, что могу поехать в пятницу–параскеву. Но только после посещения Никоса, после десяти утра. Кстати, вон Янис стоит со своим объявлением на шесте! Пока мы будем заниматься твоей авантюрой, он ничего не заработает.
- Нет проблем! – бодро ответил Дмитрос. – Иди к Янису, жди. Сейчас принесу тебе карту.
Он вошел в бар, а я пересёк набережную, поздоровался с Янисом и только теперь обратил внимание, что мотобот нёс на своём носу выведенное греческими буквами название "ДМИТРОС".
Янис снова был мрачен. Настолько, что захотелось немедленно угостить его выпивкой, но я вовремя спохватился, подумав о том, что в его руках окажется жизнь экскурсантов, если они появятся.
- Вчера ты мне сделал рекламу, и я тебе должен, – неожиданно заявил он. – Но у меня сейчас нет денег. Если хочешь, опять отвезу через час на Канапица–бич.
- Не надо. Почему ты печален?
- У меня в Норвегии экс–жена и сын. Которого я не видел четыре года.
- А тут у тебя есть кто‑нибудь?
– Мать. Скажи, нашел тебя американец?
– О каком американце он говорит? – обратился я к Дмитросу, подошедшему к нам со свернутой в трубочку картой.
Подбежал Дмитрос, сунул мне свернутую в трубочку карту.
- Смотри дома, – сказал он, оглядевшись на всякий случай по сторонам. Шепнул: – Думай, где будем искать золото пиратов. Там у меня спрятан ещё этот… Оставили в прошлом году те, кто приходил из Англии. Я привезу заряженный аккумулятор.
- Миноискатель? – У меня голова пошла кругом от вновь раздуваемого Дмитросом золотого миража.
… Тебе, конечно, смешно будет читать эти строки. А каково было мне, семидесятилетнему балбесу с дырявой, как после драки, пастью и чувством вспыхнувшего в крови юношеского азарта.
– О’кей! Договорились на пятницу. Послезавтра приду сюда к десяти утра.
- А сегодня вечером приходи в "Неос космос" – сказал Дмитрос. – Приедет Роджер. Обычно приезжает в семь пить пиво после работы, читать газеты с материка.
Я догадался, что речь идет об американце.
- А в чем дело? Это такой похожий на Хемингуэя, бородатый в шортах?
Ни Дмитрос, ни Янис не знали, кто такой Хемингуэй.
- Видел большой отель на мысу Канапица–бич? – сказал Дмитрос. – Белый. Ступенями в небо. Это хоспис – приют для умирающих со всего мира. Большинство больны раком. Роджер – хозяин этого бизнеса. Я давно рассказывал Роджеру про то, как ты вылечил у нас много мужчин и женщин. И Яниса тоже. Роджер очень заинтересован с тобой говорить. Может дать тебе работу. Он – очень богатый человек.
- Очень богат, - подтвердил Янис. – Имеет у себя в Калифорнии другой хоспис, а здесь виллу и яхту. Живет с врачом–коеянкой, которая ставит больным иголки.
- Акупунктуру, - пояснил Дмитрос.
- Друзья, все это очень интересно, но я должен кое‑что купить и скорей возвращаться на свою виллу.
- Придёшь вечером? – крикнул вслед Дмитрос.
– Не знаю!
Наш разговор, соскользнувший на сплетни, стал мне неприятен. Да я и в самом деле не знал, зачем мне сдался этот Роджер с его хосписом, где, оказывается, помирают миллионеры.
Чтобы наполнить холодильник продуктами, не быть каждый день зависимым от Люсиных капризов, я решил сразу накупить как можно больше еды. В мясной лавке, выходящей углом на маленькую площадь, где посередине возвышается церковь, всё тот же пожилой мясник царил среди развешанных на крючьях парных туш. Удивительно, но, он узнал меня! Мало того, прежде чем я рот раскрыл, он сделал рукой знак, что знает, что мне нужно, бросил на деревянную колоду кусок баранины, нарубил тонко семь отбивных с косточкой. Взглянул на меня, мол, хватит?
Я кивнул, потрясённый тем, что он помнит и о том, как я покупал именно по семь отбивных, чтобы мне хватило на неделю. Потом я постучал по стеклу прилавка, попросил взвесить двух охлаждённых бройлерных цыплят. Пока он взвешивал, заметил свежий телячий язык. Купил и его.