- Я вижу… - сказала Крестовая дама вдруг жалобно и тихо.
- Что видишь-то? Что? - закричал ее третий муж.
- Тебя…
- Как-то сомневаюсь…
Они редко ссорились и сейчас ей было не по себе.
- Кто это? - спросил он, показывая на одну из фотографий в альбоме.
- Мой первый муж…
- Где он?
- Умер. Несчастный случай. Я тебе говорила!
- А это? - он показал фотографию с ее вторым мужем.
Этих фотографий, обоих мужей, было совсем мало, почти ничего. Разве что общих, с друзьями, в компании, но надо было избавиться и от них. Как она сглупила!
- Ты прекрасно знаешь, я ничего не скрывала.
Он помолчал немного.
- Ты знаешь, - сказал вдруг тихо, - я не хочу становиться в этот строй…
Крестовая дама смотрела на него во все глаза, она была оскорблена, она
была даже в каком-то потрясении, ведь она ничего для него не жалела, он пришел на ее территорию, месяцами жил за ее счет, она делала ему дорогие подарки и возила на курорты.
Сказав последние, так оскорбившие ее слова, он вжался в кресло и стал каким-то совсем маленьким и щуплым. И там притаился, как обессиленный, но злой зверек.
"Никчемный! Никчемный!" - вертелось в голове у Крестовой дамы, и она чуть не выговорила это слово, но не выговорила, сказала только:
- Ты… ты… - и все.
И ушла в спальню плакать. И все ждала, что он придет и они помирятся. И все уладится. Они слетают куда-нибудь близко: в Ригу или в Вильнюс, просто на выходные. Что-нибудь купят, на что-нибудь посмотрят… И она уже даже прикидывала, что купят и на что посмотрят…
Но он не пришел.
Она долго плакала, а потом напилась снотворного, но и во сне продолжала ждать его прихода.
Утром его уже не было.
Она знала, что его нет, но все равно пошла искать - так она и поступила когда-то.
"Что же я такого сделала? - думала Крестовая дама. - Что я сделала не так? Я его любила. Я для него делала все, что могла. Абсолютно все! Не надо замахиваться на многое, надо любить то, что есть. Вот и работал бы себе, и работал, где работал… Кто виноват, что ему нигде не нравится, что он всегда всем недоволен… Я виновата? Я не виновата…"
Она пошла на кухню, дверь в кухню была закрыта.
"Может, он там? - подумала Крестовая дама - просто сидит и пьет кофе". Подумала и толкнула дверь. И вошла… в кухню своего детства. Да… Со знакомыми занавесками, знакомым большим столом, покрытым клеенкой, знакомой старой плитой…
У плиты стояла ее молодая мать.
- Я же сказала, Нюся, займись ребенком! - закричала мать.
И Крестовую даму подхватили на руки, и понесли куда-то в глубь квартиры. Она почувствовала знакомый, до ужаса родной запах домработницы Нюси. От нее пахло земляничным мылом. Крестовая дама до сих пор любила этот простой дешевенький запах.
Проходя через коридор, Нюся (тогда семнадцатилетняя девчонка) взглянула на себя в зеркало, и Крестовая дама тоже взглянула на себя в зеркало и на руках у Нюси увидела очаровательную трехлетнюю малышку с кудрявыми волосами, пухлым личиком и карими глазками.
Нюся внесла ее в огромную комнату (ведь Крестовая дама была совсем маленькая). Солнце било в окна, отражаясь в сияющем, до блеска натертом паркете, и по солнечным пятнам весело проносились тени - это волновались доходившие до их окон кроны деревьев.
- Ну, иди, иди ко мне, малышка, - сказал отец, уже тогда плотный с шелковистыми усами под маршала Буденного.
Нюся опустила ее на пол, и трехлетняя Крестовая дама побежала по солнечному паркету к зовущему ее голосу, зовущим рукам.
Отец подхватил ее и прижал крепко-крепко, поднял высоко-высоко.
- Дай! Дай! - кричала трехлетняя Крестовая дама и тянулась к буфету, на котором стояла любимая мамина безделушка, хрупкая фарфоровая балерина. - Дай!
(Если бы тогда она взглянула на себя в зеркало, то увидела бы, наверное, не прелестное детское лицо, а раздутый красный шар.)
- Хозяйка не велит! - испуганно сказала Нюся.
- Пускай у моей дочурки всегда будет все, что она захочет, - сказал отец и протянул ей балерину - хрупкое фарфоровое чудо.
Крестовая дама схватила ее пухленькой детской ручкой за ту ножку, на которой балеринка стояла, сжала в кулачке и радостно засмеялась, затрясла каштановыми кудряшками. И вместе с ней засмеялся отец и ее нянька Нюся, казалось, засмеялись даже солнечные блики на навощенном паркете. Но уже через минуту балеринка стала Крестовой даме не интересна - она просто бросила ее на пол.
Из кухни прибежала мама и стала собирать то, что осталось, потом склеила все эти ручки, ножки, головку, и несчастная балерина теперь стояла в глубине буфета за другими безделушками, вся перетянутая клеем, как бинтами, как воин после боя.
Конечно, никто не ругал трехлетнюю Крестовую даму, но ей все равно было стыдно и хотелось убежать. Да, ей хотелось отсюда убежать. Она выбежала в прихожую и добралась до входных дверей, но ведь ей было всего три года, она не могла даже дотянуться до дверной ручки, да если бы и дотянулась, разве у нее достало бы сил ее открыть.
Тогда она стала колотить ладонями по двери и кричать.
Вот сейчас прибегут отец, мать, Нюся, ее подхватят на руки, беспомощную трехлетнюю девочку, и унесут в ту жизнь, тот мир, в котором она всегда будет что-нибудь разбивать, все, к чему только ни прикоснется.
Но за ней никто не прибежал.
Дверь открылась, и официант сказал:
- Все в порядке?
- Спасибо. Все хорошо, - сказала Крестовая дама и вышла из туалета.
- Все действительно хорошо? - навязчиво повторил официант, и, чуть приподнявшись на носки, даже заглянул ей в глаза.
- Да, прекрасно! - ответила Крестовая дама.
"Несчастный официантишка! - думала она. - Провокатор! Не выйдет! Не выйдет!"
Она окончательно взяла себя в руки и даже чуть тверже направилась к своему столику.
Телевизор
Червоная и Бубновая, потягивая одна - сок, вторая - вино, смотрели телевизор. Небольшой плоский экран светил со стены прямо над ними.
- Нормальный туалет? - спросила Червоная
- Вполне, - отозвалась Крестовая.
- По туалетам можно судить о заведении. Знаете Г. (она привела их общую знакомую). Вот была у нее недавно. Мебель, обстановка - все красиво! Захожу в туалет… Ужас! Запах старого унитаза!
- Фу! - сказала Крестовая.
- Фу! - протянула Бубновая.
- Я ее перестала уважать.
- Ну, это уже слишком, - сказала Крестовая дама. - Раньше так у всех пахло, у кого больше, у кого меньше. Это запах советской власти… Или унитазом, или хлоркой. У Нюси всегда пахло хлоркой.
- У какой Нюси? - спросила Червоная.
- Маминой домработницы.
По телевизору между тем показывали бои. Дым черным смерчем поднимался то там, то здесь между вполне обычными панельными домами.
- Ей-богу, надоело, - сказала Червоная дама. - Ей-богу!
Дальше шли кадры разрушенных домов, ошеломленные лица беженцев, носилки с ранеными, большеглазые, серьезные детские лица.
- Где это? - спросила Бубновая дама.
- Где-нибудь обязательно творятся такие вот безобразия, - сказала Червоная. - Вы только представьте, девочки, раз - и у вас нет дома.
- Ну, это невозможно, - сказала Крестовая и даже зажмурилась. - Я даже представить не могу.
- А ты представь!
- Даже без мужчин можно жить, но без дома…
- Я к родственникам пойду, - сказала Бубновая.
- Так в том-то и дело - у родственников тоже нет. Ни у родственников, ни у друзей. Ни у кого нет дома! Вы только представьте!
- Давай без страшилок! - махнула рукой Крестовая дама.
Услужливый официант налил ей вина, она тут же нервно выпила.
- Мне рассказывали одну историю, - не унималась Червоная. - Про знакомого знакомого одних знакомых. Ну это еще во время Отечественной войны было. В оккупацию. Шел мальчик лет десяти, еврейский мальчик, очень хороший, положительный, послушный, умненький, в школе учился замечательно, на скрипочке играл замечательно, родители ему всегда говорили: будешь хорошим, с тобой ничего плохого случиться не может. Вот он идет, а навстречу - пьяный немец. Мальчик, может и испугался, на курточке у него, понятно, желтая звезда, но наверное думал: со мной ничего плохого случиться не может. Я же хороший. А немец его - раз… и застрелил, как букашку.
- Что мы здесь делаем, девочки? - сказала Бубновая с редкой для нее агрессией. - Мы все-таки отдыхаем.
Она взяла пульт и стала переключать программы.
Пошли кадры Венеции.
- О! - сказала Бубновая дама. - Венеция - моя мечта.
Между тем камера скользнула вниз - улицы Венеции были залиты водой, люди шли, утопая почти по колено.
- Соберешься - покупай резиновые сапоги, - сказала Червоная дама. - На гондоле там наверняка не проедешь.
- В сапогах не хочу, - сказала Бубновая с обидой. - Как это? Я всю жизнь об этом мечтала… Погулять по Венеции. И вдруг в резиновых сапогах?
- Да, - подхватила Червоная, - как в колхозе.
- Нет совершенства, девочки, - сказала Крестовая грустно. - Мечты приходится корректировать.
Бубновая опять переключила программу.
На этот раз шла обычная передача, передача-сплетница, в которой люди судили друг друга, рассказывали друг о друге, делились сокровенным и в то же время злобствовали, при этом все получали видимое удовольствие.
- Я пришла к нему, - рассказывала большая полная женщина с детским лицом. - А он что? Он чуть не выгнал! И тараканы кругом! Тараканы! Я мебель купила… Дешевую… все равно… А они уже табуретки пропили… Они все пропивают! Это называется - отец!