- На гостя не больше чем по пять карпов, - предупреждает Павел Захарович, выдаёт по подсачику, оставляет нас одних.
К неудовольствию Вадима, я отправляю его на соседний пруд, на прощанье сжалившись и насадив сразу несколько червей на крючок его удочки.
- Но ведь вы поможете в случае чего?! - кричит он со своего помоста.
На этот раз уже я прикладываю палец к губам, забрасываю удочку и не успеваю присесть на скамью, как поплавок вздрагивает, кренясь, косо идёт по поверхности, исчезает… После подсечки, вываживанья сильной, упирающейся добычи, вытаскиваю с помощью подсачика крупного, килограмма на полтора карпа.
- У вас клюёт, а у меня не клюёт! - капризно заявляет со своего места Вадим. - Выбрали себе хороший пруд! Давайте меняться!
- Давайте - с досадой соглашаюсь я, прикидывая, куда бы деть бьющуюся на досках рыбину, и только теперь замечаю торчащие у края настила прутья проволочного садка.
- Помогите! Удочка уплывает! - кричит Вадим. - Скорее!
Все‑таки успеваю просунуть своего карпа в садок, бегу по берегу к соседнему пруду, к Вадиму и вижу, что удочка действительно отплывает от настила, вздрагивает. Хватаю его подсачик, распластавшись на досках, ухитряюсь подтянуть с его помощью удилище, ухватываю, распрямляюсь и, сделав подсечку, чувствую - на крючке здоровенная добыча.
- Это как считается, вы поймали или я? - суетится вокруг Вадим, пока я вытаскиваю карпа. Он вдвое, а может быть и втрое больше моего.
- Нацепите мне нового червя! Теперь я уже сам, сам хочу поймать от начала до конца!
- Хорошо. Вот вам половина червей. Действуйте.
Возвращаюсь на своё место. Рыбалка окончательно теряет для меня всякий интерес. В течение десяти или пятнадцати минут вытаскиваю ещё четырёх карпов. Все! Лимит выловлен. Это, конечно, не настоящая рыбная ловля. Как и всё, что я делаю здесь. Синеватая цепь гор там за прудами, за стеной вязов - настоящая, терпкий запах кавказской осени - настоящий, даже этот Павел Захарович, что идёт к нам с двумя большими клеёнчатыми сумками - настоящий.
Тем временем, Вадим все же ухитряется самостоятельно выловить двух карпов, третий обрывает леску, скрывается в глубине пруда, о чём Вадим извещает меня и окрестности отчаянным воплем.
"Гут, - бормочет он. - Зеер гут", - когда мы втроём возвращаемся к домику. "Так вы считаете, что первый карп тоже мой, и, таким образом, я ловил первый раз в жизни и поймал целых трёх карпов?"
Утвердительно киваю.
- Нормы своей на двоих не выловили, - упрекает Павел Захарович, внося вслед за нами в домик тяжёлые сумки с уловом. - Карпа вам сварить или поджарить? Или форель паровую состряпать?
- Мы ведь не поймали ни одной форели, - с фальшивым смирением возражаю я.
- Не беда. Наша форель на удочку ни у кого не берет. Вылавливаем сачком. Каждому гостю по четыре кило, - пока мы стаскиваем с себя рыбацкие одежды, он отворяет дверцу кухонного холодильника, достаёт оттуда оба увесистых пакета, пытается очистить место и для сумок с карпами, замирает, прислушивается.
- Обождите. Кто‑то приехал, сигналит. - Павел Захарович спешно выходит из домика.
В обоих пакетах лежат серебристые в пятнышках форели. Карпы в мокрых сумках ещё бьются, разевают круглые рты, будто немо восторгаются - "О–о-о! Вот в какие хоромы мы попали!"
- Пусть приготовит форель. Я проголодался, говорит Вадим, когда мы одновременно моем руки над умывальником в ванной. - Диетическая рыбка! Мечта!
- Но куда мы денем потом остальное? Особенно этих крокодилов - карпов?
- Отдадим Шалико - повару гостиничного ресторана. За часть форели будет готовить бесплатно, приглашу какую‑нибудь прелестницу. Или двух? Как вы на это смотрите? Перестаньте изображать святошу.
Не успеваю ответить. В дверях появляется Павел Захарович. Тяжело дышит. Под расстёгнутым бушлатом на лацкане пиджака вдруг замечаю золотую звезду Героя Советского Союза.
- За вами приехал Хасан.
- Как? Почему? - недоумевает Вадим. - Договаривались в семнадцать, а теперь только начало десятого! Хочу паровую форель!
- С ним какой‑то архитектор из Тархыза. Приехал за вами. - Павел Захарович указывает на меня. Рыбу к машине сам отнесу. Собирайтесь. Ничего не забудьте.
"Какой архитектор? Почему? - в смятении думаю я, швыряя в дорожную сумку зубную щётку и тюбик пасты.
Мы шагаем к проходной. Кроме своих сумок - несём по пакету с форелью. Павел Захарович тащит карпов. Меня почему‑то жгуче интересует‑за что этот человек получил золотую звезду Героя? Ещё могу успеть задать вопрос - и не решаюсь. "Безусловно, бывший военный, отставник, - думаю я. - Кто его знает, в каких частях, в каких родах войск совершал он свои подвиги…".
За проходной в заляпанном грязью "газике" сидит Санчо Панса - Ха- сан, рядом, надо же! - длинный и тощий, как Дон Кихот, давний мой знакомец Нодар. Какой же он архитектор, он - тбилисский археолог.
Выскакивает навстречу мне из машины. Обнимаемся. Забираем клеёнчатые сумки с карпами у Павла Захаровича, прощаемся, благодарим его. "Газик" разворачивается, мчим мимо длинного бетонного забора, вылетаем на ведущее к городу шоссе.
Почувствовав себя чужим при встрече давних друзей, Вадим, чтобы принять участие в разговоре, сообщает:
- Вы, видимо, забыли, но в последнюю минуту я снял с вешалки и положил в сумку вашу пижаму. Не беспокойтесь.
- Какую ещё пижаму? Сроду не носил пижам!
- Как? Разве не ваша - золотистая в полоску?
…Хотя Нодар торопится: у него самолёт в Москву, откуда он вечером вылетает на всемирный конгресс археологов в Грецию, уговариваю всех вернуться к рыбхозяйству.
У проходной сигналим насколько раз, пока не выходит Павел Захарович. Спешу навстречу с чужой пижамой в руках. Объясняю, в чём дело, извиняюсь.
Тот улыбается, говорит:
- Так это же Леонида Ильича. Брежнева. Оставил, когда рыбачил последний раз.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Под полом и за стенами дома стеклянно перезванивают струи бегущей с горных вершин реки. Из соседней комнаты слышно позвякивание посуды. Это прибирают со стола Надя - жена Хасана - и её мать.
Сам Хасан со всеми пятью детьми во дворе, если галечный полуостровок с несколькими плакучими ивами можно назвать двором. Оттуда сквозь шум реки невнятно доносится ребячий смех, возгласы.
Стоит даже не сомкнуть, а просто чуть прикрыть глаза, и я оказываюсь в запомнившемся своей необычностью давнем счастливом сне.
…Большой стеклянный дом сверкает под солнцем посреди широкой, вольно текущей реки. Кажется, он плывёт, как корабль. Я лежу на низкой тахте, заглядевшись на бегущие по потолку отблески воды и света. Из раскрытого окна с помощью длинной удочки можно ловить рыбу.
Сейчас за окошками уже стемнело, никаких отсветов здесь нет, но музыка, вызванивающей за стенами воды все та же. И прекрасно ощущать себя на зыбкой грани между когда‑то увиденным сном и этой, похожей на сон, реальностью. Лежишь, запрокинув руки за голову, желаешь лишь одного - чтобы жизнь не вырвала тебя из этого состояния. Единственное, чего не хватает для счастья - Жанны…
Час или полчаса тому назад Нодар и Вадим уехали на присланной за ними Шамилем Аслановичем "волге". Помчали сначала в аэропорт, отправить Нодара, затем в гостиницу, отвезти Вадима. Я тоже должен был уехать с ними, но с радостью ухватился за приглашение Хасановой тёщи - "Оставайтесь ночевать у нас, места хватит". Действительно, в этом похожем на длинный сарай домике оказалось довольно много небольших комнат, четыре или шесть, не считая отдельно стоящей кухоньки.
Хасан привёз нас с "рыбной ловли" в первой половине дня. Несмотря на пасмурную погоду, было достаточно светло, и я впервые обратил внимание на то, что здесь, чуть не в самом центре города, где я прожил больше двух недель, оказывается, внизу за каменным парапетом набережной, фактически в воде, стоит на сваях несколько жилых домиков. Грядки пустынного сейчас огорода, куры и даже козочка - все это теснится между клокочущей в камнях рекой и парапетом, а в самом доме на радость двум девочкам и трём пацанятам имеется аквариум с тропическими рыбками и клетка со щеглом.
Вообще‑то нас с Вадимом ждали здесь к вечеру, но Нодар, со свойственной ему энергией, едва прибыв из Тбилиси, узнал у Шамиля Аслановича, где я нахожусь, тотчас приехал за мной с Хасаном.
Так мы оказались в доме этого водителя "газика". Всё, что здесь есть, в том числе и сам дом, как не без гордости поведала Надя, сделано его руками.
"Неужели не сыро? Наверное, когда летом в горах тают ледники, бывают наводнения?" - благодушно спросил я, отведав отварной форели с картошкой, пирога, начинённого специально приготовленными свекольными листьями. Мы все пили крепкий чай из азербайджанских, суженных в талии, круглых стаканчиков.
Сейчас, когда мне предоставили возможность ночевать в этой комнатке, когда Хасан, Надя и её мать, да и дети - все приняли меня, как давно знакомого, близкого человека, я готов убить себя за то, что, начав с праздного, в сущности, вопроса, заранее предполагающего очевидный ответ, ввязался в разговор с худенькой, очкастой Надей. Паводок действительно порой заливает дом, она работает экскурсоводом, ей не до хозяйства - с утра до вечера водит людей по Лермонтовским местам, знает о жизни поэта мельчайшие подробности, так и норовит прочесть наизусть не только стихи и поэмы, но и прозу, трепещет, рассказывая о его замечательной бабушке…