Всего за 100 руб. Купить полную версию
– По-русски можно? – поморщился Чебуров.
– "Мы – чемпионы". Эту штуку везде поют, она годится для любого мероприятия.
– Ее гомосек поет, – вмешался Гуссейнов. – От СПИДа помер.
– Исключено, – немедленно отреагировал главврач.
– Почему? – искренне удивился Фельдман. – Ведь Губернатор…
– Губернатор здоров. Зачем дразнить?
– Ну, тогда я поищу что-нибудь шотландское, – согласился зам. – Если керлинг пришел из Шотландии, то вполне оправдано…
Георгий Жорыч вновь воспротивился:
– Не надо нам ихних волынок! Неужели нет ничего отечественного?
– Разве что гимн…
– Под гимн мы наградим Кошкина кубком… Кстати, на ваши плечи ложится и кубок. Сходите и купите что-нибудь. Какую-нибудь вазу.
– Под товарный чек, – предупредил Фельдман. – А музыка… давайте тогда эту, футбольную. Ее всегда перед матчами исполняют.
– Оле-оле, что ли?
– Да нет же. "Оле" будут кричать наши фанаты. "Россия, вперед".
– Лучше – "больница, вперед", – вдруг проскрипел Кошкин.
Чебуров удивленно вскинул брови:
– Константин Батькович! У вас, ей-богу, наблюдается вторая молодость. Второе дыхание, бабье лето.
Ежов запел футбольную музыку, и Чебуров узнал.
– А, это… ну, пожалуй. Вы поняли, Генрих Исхакович? Обеспечьте.
Фельдман состроил скорбную мину:
– Где же я ее возьму, Георгий Жорыч? Я таких записей не держу.
– Чего же тогда предлагаете, с советами лезете?
Главврач выругался и взялся за телефон. Он набрал номер старинного знакомого из пациентов, председателя местного футбольного клуба.
– Алло, Капитоныч? У меня к тебе просьба, с меня литр спирта…
14
Снизу казалось, что крыша парит себе в ясном небе. Роскошная, великолепная, многолюдная, она виделась независимой от убогого типового здания, на котором держалась.
Пожарная команда оцепила больницу. Пожарные скучали и завидовали зрителям; они тоже хотели посмотреть матч. Но вместо этого им приходилось стоять смирно и удерживать в натянутом состоянии брезенты, предмет вожделения Георгия Жорыча.
Высоко над крышей стрекотал вертолет.
Оператор – старинный знакомый Георгия Жорыча из числа пациентов – сидел в проеме наподобие американского ястреба, собравшегося клевать Вьетнам, и целился в крышу видеокамерой.
Георгий Жорыч, спортивный до глубины души, переминался в центре круга. Рогатые трибуны гудели. Глумливый физкультурник возвышался над Кошкиным, готовый по сигналу придать ему ускорение. Размах происходящего произвел впечатление даже на молодого человека, и он против обыкновения помалкивал. Команда соперников, предчувствуя поражение, ненатурально веселилась и нервировала Чебурова притворными намерениями прыгнуть вниз. Хромой ведущий поминутно срывался с места, бежал на край, где изображал ныряльщика, собравшегося искупаться в незнакомом омуте. Пожарные – маленькие в силу оптического обмана – угрожающе матерились и подбирались, готовые встретить пустоголового инвалида хлебом и солью.
Главврач потянул к себе микрофон и обратился с приветствием. Он пошел на экспромт. Приветствие переросло во вступительное слово, так что Чебуров запутался в импровизации.
– О спорт, ты – мир… – сказал он в итоге. – Весь мир, то есть – спорт. Вроде нашего. Нашего мира. И нашего спорта. Погнали!
И дал отмашку.
Физкультурник толкнул, Кошкин побежал, вертолет нависал заинтересованным насекомым. Фельдман, белый, как снег, подбежал к Чебурову с фланга:
– Георгий Жорыч! Вы смотрели сегодня телевизор?
– Уйдите отсюда, Генрих Исхакович! Какой, к чертовой матери, сегодня телевизор?
– Георгий Жорыч, Губернатора взорвали.
Главврач выпустил микрофон. Ноги у него сделались ватными. В огорченном животе, солидарном с Губернатором, лопнула вакуумная бомба.
Фельдман, не дожидаясь вопросов, докладывал:
– Он тоже играл, и ему заложили полкило тротила в каменюгу. Ее загнали в круг, и она бабахнула. А Губернатор там стоял скипом. Все кишки с мозгами повылетели. Говорят, что это все наша крыша.
В Георгия Жорыча врезался Кошкин, но тот этого не заметил. Он смотрел на гладкий булыжник, обнаруживая в себе рентгенологические способности и пытаясь угадать внутри смертоносный заряд.
– Говорят, что это все крыша, – снова и снова твердил зам. – Милиция говорит. – Слюна летела во все стороны, тоже солидарная с Губернаторовыми внутренностями. Она подражала кишкам и мозгам, выказывая лояльность.
– При чем тут крыша? – спросил Чебуров бесцветным голосом.
– Не эта, не настоящая. А наша крыша… наша и вражеская. Они вроде тоже хотели грант.
– Мы бы его попилили… – главврач уподобился наивной Елизавете Фоминичне. Так бывает. В минуты стресса человек нередко склоняется к сугубо животным реакциям.
– Оно конечно, да они хотят весь…
Георгий Жорыч вышел из круга и пошел прочь.
Фельдман устремился за ним:
– Георгий Жорыч! А как же…
Грандиозные преобразования – ремонт в четвертой и девятой палатах – расползались у него на глазах, как воздушные замки. Кошкин одиноко подрагивал в центре круга, дожидаясь, когда его подтолкнут. Он медленно превращался в живую легенду.
– Фонтан, – бросил Чебуров, не оборачиваясь. – Мы же собирались построить в вестибюле фонтан? Вот из камней его и выложим.
– Это пожалуйста, – закивал Фельдман. – Но…
Не слушая его больше, Чебуров скрылся за дверью, где был чердак.
Вертолет все висел, чуть покачиваясь, и воздух дрожал от винтов, преображаясь в очевидную паркинсоническую рябь. Показались первые тучи. Небеса надвигались, не в силах затормозить.
(c) май – июнь 2008
Добрый вечер
У меня много друзей. Я говорю им: добрый вечер.
– Добрый вечер, Мари-Луиза.
– Добрый вечер, Виссарион.
– Привет, Захарий.
– Мое почтение, Джек.
– А вот и я, дорогая Настасья, что нового?
Они отвечают по-разному.
Мари-Луиза нараспев произносит:
– Добрый вечер, сударь.
Виссарион взлаивает:
– Добрый вечер, старина.
Захарий бурчит:
– Привет, привет, давненько не виделись.
Джек молчит, покусывает мне руку, накрывает на стол. Смешно он, однако, топочет.
– Я вконец извелась, – жалуется Настасья. Сахарная пудра раскисает в сиропных слезах. – Я сохну. Я таю.
Отвечаю:
– Ну, ничего, ничего. Сейчас сядем кушать.
Мою руки, включаю телевизор. Репортер рассказывает о достижениях конверсии. Масло вместо пушек: вот наш сегодняшний девиз.
Джек приносит полотенце, виляет хвостом. Я поправляю ему очки, мягко выговариваю:
– Эх, ты, голова – два уха. Грыз? Дужка вон треснула.
Джеку стыдно, он прячется. Из столовой доносится невнятный разговор. Мне хорошо с моими друзьями. Раньше я был одинок, но теперь все в прошлом.
Вхожу в столовую, все в сборе, расселись по местам.
Повязываю салфетку.
Я, когда ем, не свинячу, но всякий прием пищи – важный ритуал.
– О чем разговор? – спрашиваю их бодро.
– Захарий занудничает, – объясняет Виссарион. – Разводит бодягу про смысл жизни.
– Да? Любопытно, – я отхлебываю из кружки. – И в чем же, Захарий, ее смысл?
– Смысл жизни в том, чтобы жить, – хмуро изрекает Захарий. – Ограниченность мышления и стереотипы фантазии не позволяют выйти за рамки доступного. Надо просто жить, не раздумывая, и не гневить Создателя.
– То-то ты не раздумываешь, – насмешничает очаровательная Мари-Луиза.
– Dixi, – огрызается Захарий.
– Ну, а ты как думаешь, Настасья? – обращаюсь я к моей сдобной толстушке. Мочи нет, как люблю ее.
– Людьми надо быть, – ворчит Настасья. – Вот вам и весь смысл.
Джек, сверкая очками, встает на задние ноги: служит.
– Правильно, Джек, – хвалю я его. – Долг.
Все, кроме Захария, аплодируют. Захарий куксится, он чем-то недоволен.
– Хорошо, – я отхлебываю снова. – Кто сегодня расскажет притчу?
– Позвольте мне, – просит Виссарион.
– Изволь, дружище, – я откидываюсь на спинку кресла и закуриваю. Привычка – вторая натура, хотя курить перед едой ужасно вредно. Мои друзья весьма деликатны, они делают вид, будто ничего не замечают. Даже Настасья.
– Сказка про Данко, – откашливается Виссарион. – Давным-давно, когда люди жили среди трав и деревьев, нашелся среди них один Данко, молодой человек. И сказал им: пошли! И вот они шли, шли, и тени сгущались, и призраки мерещились, и вопили тропические птицы. Пока не стало темно. Тогда неблагодарные люди закричали: мы не видим дороги, куда ты нас завел? И приступили к Данко, намереваясь его разорвать. Но он не стал ждать, пока его разорвут, и сам вынул из груди пылающее сердце. Сердце осветило дорогу, и все пошли дальше.
– Замечательно, Виссарион, – я качаю головой, искренне поражаясь его смышлености. – Это все?
– Нет, там еще есть, – говорит Виссарион. – Через три или четыре часа люди стали кричать, что они голодны. И начали подступать. Тогда Данко, уже бессердечный, приманил орла, и орел выклевал ему печень. Данко поднял ее высоко, показал, а после бросил людям, и люди наелись, а тени, посрамленные, немного отступили.
– Так. Очень интересно. Что же было потом?