Наблюдателями за птицами не рождаются. Тут мало одного интереса к этому делу, требуются еще терпение, трудолюбие и сноровка. Ведь опознать летящую птицу нелегко. Да и нелетящую тоже. Здесь помогут только опыт и тренировки, зачастую весьма утомительные. Но человек одной страсти, каким быстро сделался фон Борринг, ни на что свой птичий бинокль не променяет. Почти все в его жизни касается птиц. А то, что к ним отношения не имеет, в конце концов все равно оказывается связанным с ними.
До семнадцати лет фон Борринг не обращал на пернатых внимания. Понятно, что, как и любой нормальный швед, он знал названия простейших птиц. Помимо воробья и утки он мог, например, вспомнить еще кукушку, чижа, грача и скворца. Но при этом он их никогда не видел, о них не думал и не интересовался ими. Как мы уже упоминали, фон Борринг рос хилым ребенком. Вечно постельный режим, гувернеры, строгие, лишенные (по тогдашнему обычаю) теплоты отношения с родителями, уход в книги и фантазии - вот его жизнь. Он был оторван от почвы, а проходить огонь, воду и медные трубы ему было ни к чему. Никакой борьбы с силами природы. Да и тяжкого труда тоже. Когда наконец фон Борринг немного окреп, в нем вдруг проснулся аппетит: Борринг взялся наверстать упущенное по части еды за все предыдущие годы. В считаные месяцы он превратился в рыхлого жирдяя, теперь отторгнутого от сверстников по этой причине. Отец, человек жесткой военной закалки, не мог смотреть на своего заплывшего жиром наследника и отослал его в пансион, чтоб из него сделали человека. И вот там во время экскурсии на прибрежный остров неуемно энергичному учителю физкультуры взбрело в голову устроить забег на время: мальчики должны были обежать этот остров вокруг. На старт! внимание! марш! Толстый фон Борринг, естественно, быстро выдохся и стал отставать от остальных. Бежавший последним учитель ругал фон Борринга на чем свет стоит, но у того был уже кровавый привкус во рту, и он предпочел пережить унижение и сойти с дистанции, чем сносить такие страдания и (в чем он не сомневался) сдохнуть в середине забега. Едва он присел на валун отдышаться, как прискакала птичка. Это была самая обыкновенная синица, но фон Борринга, ничего в тот момент не знавшего о птицах, она совершенно поразила. Он до сих пор помнит, что вдруг почувствовал себя, никчемного, существом избранным и благословенным, раз крохотная пичуга так безбоязненно прыгает по его ноге, словно они добрые приятели. "Какой у нее клювик симпатичный, - заметил он. - И перышки красивые. Мы с ней, конечно, разные, - подумал он, - но ведь и очень похожие. Мы живем в одном мире, дышим одним воздухом, примерно одинаково чувствуем голод и сытость, страх и радость". Поскольку фон Борринг был благородного звания и происходил из одного из лучших домов Вермланда, то он подумал еще - почти автоматически - вот о чем: "Если нас с птичкой ранить, разве у нас не одинаково потечет кровь? И ведь и я, и она засмеемся, если нас пощекотать, и умрем, если отравить. И разве мы оба не станем мстить обидчику, когда с нами поступят несправедливо?" Эти и еще множество подобных мыслей промелькнули в сознании фон Борринга за те несколько секунд, что синица прыгала по его ноге. Нет смысла перечислять их все - по сути они напоминали уже изложенные нами. Но в результате этого мыслительного процесса между фон Боррингом и птицей установилась нерушимая связь на всю жизнь. Причем не только с одной этой синицей, но и со всем птичьим племенем. Короче, тем летним днем на валун присел отдохнуть один фон Борринг - сызмальства одинокий, хилый и болезненный, а через несколько минут это был уже другой, совершенно преобразившийся человек. Теперь у него были миллионы друзей, так что ни холодность учителя физкультуры, ни насмешки товарищей, когда он наконец дотащился до финиша, нисколько его не задели. Он нашел себя и свой путь в жизни. Кто-то приходит к Богу, и это круто меняет его судьбу. А фон Борринг встретил птицу.
* * *
Сперва Допплер собирался проводить Грегуса в Карлстад, но кончилось все тем, что он довел его только до остановки автобуса в нескольких сотнях метров от дома Май Бритт. Здесь они простились. Перед самым приходом автобуса Допплер спросил: "Грегус, ты ведь папин сын, да?", но Грегус был суров и ответил, что чисто технически это, видимо, так, но эмоционально и психологически он сейчас чувствует гораздо большую привязанность к матери.
- Я не могу быть сыном отца, который шляется по лесам и шмаляет дурь не знамо с кем, - строго говорит Грегус.
- Можешь, еще как, - отвечает Допплер.
- Ну нет, - отвечает Грегус, - дудки. Когда мы уходили из Осло, ты так красиво говорил о том, что мы с Бонго - твои ученики и что мы призваны странствовать и делать добрые дела, потому что в мире идет война*. Это твои слова. Я и поверил, что нас ждет важная и осмысленная миссия. А оказывается, ты сам не знаешь, чего хочешь.
- Не знаю, - закивал Допплер, - но тех, кто знает, единицы, а я хотя бы научился принимать правду о себе. Да, я не понимаю, чего мне надо, но я не впадаю из-за этого в отчаяние. И верю, что наступит, наверно, такой день, когда я что-нибудь пойму и вернусь домой. Возможно, вернусь.
Грегус только головой покачал:
- Да живи как хочешь. А лично я возвращаюсь домой, мне надо еще получить хорошее образование.
Едва автобус с Грегусом скрывается за поворотом, как Допплером овладевают совсем другие мысли. И по возвращении к Май Бритт у них с хозяйкой начинается трехдневная наркосессия.
Разговоры их в эти дни настолько бессвязны, что из них можно привести только разрозненные фрагменты. Они курят траву, танцуют, на рассвете ходят босиком вокруг дерева и время от времени беседуют о Норвегии и Швеции. Характер дискуссии меняется: от вполне вменяемой и в целом разумной до довольно агрессивных выпадов. Допплер до последнего старается держаться в парламентских рамках аргументированной полемики, но в конце концов достает козырного туза - так называемый нейтралитет Швеции во время Второй мировой. Трусливый шкурный нейтралитет, которым шведы до сих пор гордятся только, если верить Допплеру, потому, что для большинства из них правда слишком тяжела и обременительна.
- Вы хотели остаться друзьями со всеми, - говорит Допплер. - Вы разрешили немцам перевозить грузы по вашей железной дороге. Трусы чертовы. Ваши военные бонзы сочувствовали немцам и мечтали вступить в войну на их стороне. У вас были готовы списки евреев - сдать, когда придет день. Вы держали нос по ветру и предали правое дело, а самое отвратительное, что все сошло вам с рук.
- Не кипятись. Ты прав, - говорит Май Бритт. - Но, может, сменим тему? Давай лучше радоваться, что мы живы. Смотри: ведь мы по-прежнему живы, а? Сам подумай, насколько приятнее пить, есть, курить и танцевать, чем, к примеру, сгореть в космическом челноке.
- Чушь, - отвечает Допплер.
* насчет слов Допплера "идет война".
Эта реплика отсылает читателя к финальной сцене предыдущего романа, из которой следовало, что Допплер отправляется в большой мир, чтобы сделать его лучше. "Там идет война", - говорит он. Благодаря этой фразе ("идет война") первый роман завершился на подкупающе искренней ноте, хотя в свете тогдашних намерений Допплера некоторые, наверно, разочарованы тем, что теперь он сидит в Вермланде и курит гашиш.
На заре четвертого дня загула об окно гостиной разбился дрозд, и от удара проснулась в кой-то веки задремавшая Май Бритт. Она вышла на улицу, подняла комок перьев, увидела, что птица мертва, расстроилась, но быстро утешилась, вдохновленная грешной мыслью: сыграть злую шутку с фон Боррингом. С тех пор как возник Допплер, она почти не вспоминала о соседе, однако при виде мертвого дрозда сразу же подумала о фон Борринге - вот кого такое зрелище удручит. А Май Бритт после доноса фон Борринга живет, собственно говоря (даже если она не согласится этого признать), ради этих редких возможностей сделать соседушке гадость.