- Ну а все-таки, Борис? Остаться?
- Хватит, Алешка, хватит! Иди! А плохо одно: Градусов теперь проходу не даст. Наверно, по всему дивизиону склоняли фамилии, и все в винительном падеже!
- Наверно.
- Ладно. Пошли до ворот, - надевая шинель, бросил Борис. - Разрешите, дежурный?
- Разрешаю, пять минут.
В угрюмом молчании Борис проводил его до ворот, пожал руку и вдруг проговорил с бессильным бешенством:
- Вот Градусов, а? Соображать же не одним местом надо! Посадил из-за этих спекулянтов!..
Алексей втянул в себя ожигающий морозный воздух, сказал:
- Не согласен. Если бы еще раз пришлось встретить эти физиономии, десять суток согласился бы отсидеть.
- А-а, к черту!
Борис повернулся, кривясь, спеша зашагал к серому зданию гауптвахты.
Спустя сорок минут Алексей стоял в канцелярии перед капитаном Мельниченко и, глядя ему в глаза, насмешливым голосом докладывал, что прибыл с гауптвахты для прохождения дальнейшей службы. Со спокойным лицом, точно Алексей и не докладывал о прибытии с гауптвахты, Мельниченко выслушал его, указал на стул:
- Мы с вами так и не договорили. Садитесь, Дмитриев.
- Спасибо... Я двое суток сидел, - ответил Алексей, подчеркивая слово "сидел", показывая этим, что ледок неприязни между ним и капитаном не исчез.
Зазвонил телефон; положив руку на трубку, капитан спросил, как будто не расслышав то, что сказал Алексей:
- Вы знаете, Дмитриев, что мне хотелось вам сказать? Я все же очень хотел бы, чтобы вы были помощником командира взвода у Чернецова.
- Почему именно я, товарищ капитан? - спросил Алексей с вызовом.
- У вас четыре года войны за спиной. Вот все, что я хотел вам сказать. Подумайте до вечера.
После этих слов он снял трубку, сел на край стола и, крутя в пальцах спичечный коробок, кивнул потерявшему логичность событий Алексею:
- Я вас не задерживаю.
5
Третьи сутки мел буран, налетал из степи, обрушиваясь на город, ветер пронзительно визжал в узких щелях заборов, неистово хлестал по крышам, свистел в садах дикие степные песни. На опустевших, безлюдных улицах, завиваясь, крутились снежные воронки. Весь город был в белой мгле. В центре дворники не успевали убирать сугробы, и густо обросшие инеем трамваи ощупью ползли по улицам, тонули в метели, останавливались на перекрестках, тускло светясь мерзлыми окнами.
По ночам, когда особенно ожесточался ветер, на окраинах протяжно и жалобно стонали паровозные гудки, и казалось порой - объявляли воздушную тревогу.
Взвод не занимался нормально вторые сутки.
В одну из буранных ночей в два часа батарея была разбужена неожиданной тревогой.
- Ба-атарея! Тревога!.. Подымайсь!
На всех этажах хлопали двери, раздавались команды, а в короткие промежутки тишины тонко, по-комариному, в щелях оконных рам звенел острый северный ветер.
Алексей отбросил одеяло, схватился за гимнастерку, нырнул в нее головой, не застегивая пуговиц, натянул сапоги.
Со всех сторон переговаривались голоса:
- В чем дело? Какая тревога?
- Ребята, всю батарею на фронт посылают, мне дневальный сказал! кричал Гребнин. - На Берлин! Миша, возьми свои сапоги. Да ты что, спишь?
Заспанный басок Луца рассудительно объяснял из полутьмы казармы:
- Саша, не беспокойся, портянки я положил в карман, пожалуйста, не тряси меня...
- Братцы, луна с неба упала! - на весь взвод мощно рокотал Полукаров. Говорят, в нашем районе!
- Не остри! - обозлились сразу двое, и по голосам можно было узнать Дроздова и Карапетянца.
- Товарищи курсанты! Разговоры прекратить! - нетерпеливо раздалась команда Чернецова. - Строиться! Помкомвзвода, стройте людей! Быстро!
- Строиться! - скомандовал Алексей.
Рядом с ним, посапывая спросонок, молча возился, судорожно зевая, курсант Степанов.