От крыльца госпиталя к машинам бежали медсестры в белых халатах; потом начали сгружать носилки.
"Они оттуда, а мы на гауптвахту... Тысячу раз глупо, глупо!" - в такт шагам думал Алексей, стиснув зубы.
4
Во всем учебном корпусе стояла особая, школьная тишина; пахло табаком после перерыва; желтые прямом угольники дверей светились вдоль длинного коридора, как обычно в вечерние часы самоподготовки. Шли будни, и в них был свой смысл.
Курсант Зимин, худенький, с русым хохолком на голове и мелкой золотистой россыпью веснушек на носу, вскочил со своего места, словно пружинка в нем разжалась, тоненьким обиженным голосом проговорил:
- Товарищи, у кого есть таблица Брадиса? Дайте же!
- В чем дело, Зимушка? - солидно спросил до синевы выбритый Ким Карапетянц, поднимая голову от тетради. - Чудак человек! - заключил он и протянул таблицы. - Зачем тратишь нервы?
Зимин с выражением отчаяния махнул на него рукой, схватил таблицы, зашелестел листами, говоря взахлеб:
- Вот наказание... Ну где же эти тангенсы? С ума сойти!..
Рядом с Зиминым, навалясь грудью на стол, в глубочайшей, отрешенной задумчивости, пощипывая брови, курсант Полукаров читал донельзя потрепанную толстенную книгу. Читал он постоянно, даже в столовой, даже на дежурстве, даже в перерывах строевых занятий; пухлая его сумка была всегда набита бог знает где приобретенными романами Дюма и Луи Буссенара; от книг этих, от пожелтевших, тленных уже страниц почему-то веяло обветшалой стариной и пахло мышами; и когда Полукаров, развалкой входя в класс, увесисто бросал свою сумку на стол, из нее легкой дымовой завесой подымалась пыль.
Был Полукаров из студентов, однако он никогда не говорил об этом, потому что в институте с ним случилась какая-то загадочная история, вследствие чего он ушел в армию, хотя и мрачно острил по тому поводу, что армия есть нивелировка, воплощенный устав, подавление всякой и всяческой индивидуальности. Сам Полукаров большеголов, сутуловат и неуклюж в каждом своем движении. Только вчера обмундировали батарею, подгоняли каждому по росту шинели, гимнастерки, сапоги, но он долго выбирать не стал, с гримасой пренебрежительности напялил первую попавшуюся гимнастерку, натянул сапоги размером побольше (на три портянки - и черт с ними!), мефистофельски усмехаясь, глянул на себя в зеркало: "А что мне - на светские балы ездить? Сойдет!" - и выменял у кого-то вечный целлулоидный подворотничок, чтобы не отдавать непроизводительного времени лишнему армейскому туалету.
На самоподготовках для полного отдохновения от дневных занятий Полукаров запоем читал французские приключенческие романы, но читал их весьма по-особенному - так было и сейчас; изредка он менял позу, с неуклюжестью просыпающегося медведя ворочался и, тряся головой, стучал огромным кулаком по столу, рокочущим баритоном комментировал во всеуслышание:
- Остроумно! "Скажите, сударь, над чем вы смеетесь, и мы посмеемся вместе!" Мысль! Умел загибать старик. Уме-ел! А? Были люди! - И опять в восторженном изнеможении погружался в чтение, шелестя страницами, не замечая вокруг никого.
- Что это такое? Только сосредоточился! - раздался возмущенный голос Зимина. - Все время мешают!
Зимин, весь распаренный, с потным носом, случайно сломал кончик карандаша, разозлился еще больше, отшвырнул линейку, крикнул Полукарову:
- Не мешай, пожалуйста! Дюма! Майн Рид несчастный!
- Ба-алван! - громогласно возмутился Полукаров чему-то в книжке и тяжеловесно хлопнул ладонью по столу. - Упустил!..
В классе засмеялись. Дроздов сказал внушительна:
- Ты бредишь? У тебя всегда в это время?
- Ничего не получается! Ужас!.. - воскликнул Зимин, и таблицы Брадиса полетели к Карапетянцу на стол.