Сзади загремели колеса. Кто-то догонял нас на добром, видать, коне. С разгона этот добрый конь уперся грудью в задок нашей телеги. Он горячо дышал мне в затылок и щеку, а потом, балуя, схватил клок Бобруковой соломы и тряхнул ею над нашими головами.
- Эй, кто там молоко везет? Погоняй! - послышался сзади голос.
- Ячный! Дядька Степан! - вскрикнул я и, перекинув через грядку ноги, соскочил с телеги.
- Ласточка, тпрру! - скомандовал Ячный. А потом, наклонившись к самому моему лицу, узнал, толкнул рукой в грудь. - А, браток ты мой, Василь! Ермак Тимофеевич, покоритель Берлина! Ласточка, стой! Мы сейчас почеломкаемся с гостем…
Лошадь стояла и так, а я не позволил Ячному тревожить свою старость - вставать, обхватил его плечи…
- Бор-родою оброс, старина, щекочет, как мокрое помело…
- А я, брат, гляжу… Подсаживайся, подвезем… Мешок? Ну, и мешок бери.
Лошадь с места тронула рысью.
- А я гляжу, - кричал старик сквозь грохот колес, - что там за Пшеничный такой объявился, что Ячного даже ночью узнал. Не Бобрук ли тебе подсказал?
Сказал с насмешкой, и, рысью объезжая Бобрука, старик молодцевато крикнул:
- Эй, на десятый день девятая верста, что передать вашим?!
Позже, когда Ласточка пошла тише и колеса перестали так грохотать, Ячный сказал:
- И все зудит, все точит, как шашель… А ты, Ермак, тоже чудило: Берлин у Гитлера взял, а сел к такому подкопаю!.. Да что вам! Ха-ха-ха! Вы же - родному батраку родной кулак - свояки!
- А сам ты, дядя, где был?
- Я? Ивана отвозил на станцию. В Минск поехал, в институт. Профессором будет Ячный - знай наших!..
- А Кастусь как живет?
- Мой Костя? В райсовете он, уже четвертый год пошел.
- А секретарем райкома кто - Павел Иванович?
Спросил, хотя знал и сам, по письмам, и о сыновьях его, и о том, что Павлюк Концевой - при панах политзаключенный - до войны был председателем нашего Понемонского сельсовета, в войну командовал партизанской бригадой, а сейчас…
- Павел Иванович, а то кто же еще! - удивился Ячный. - Павлюк в райкоме, а мой Костя в райсовете. Он у Шевченки левая рука. Романов правая, а он левая - заведующий отделом сельского и колхозного строительства. Тоже, можно сказать, заместитель председателя!..
"Профессором будет", "заведующий отделом" - какие тут слова в ход пошли! Хотел угостить старика папиросой, но он отмахнулся и насыпал мне на газетный листок добрую щепоть самосада.
- Курить так курить! Сразу почувствуешь, что дома.
3
Над Заболотьем нависла ночь.
Ячный хотел подвезти меня к самому дому, но я отговорил его и пошел пешком. Сквозь запотевшие окна хат там и сям светились огоньки. Все еще шел снег, слепил глаза мокрыми хлопьями. Земля и крыши побелели. От снега стало светлее. Впрочем, усадьбу нашу - даром что я не был здесь столько лет - я узнал бы, кажется, и с закрытыми глазами. Клен еще стоит, тот самый клен, на который мы когда-то взбирались, чтобы показать, кто громче свистит в два пальца. Хаты, из которой я ушел "в люди", теперь нет. На ее месте - землянка. Рядом с землянкой новая хата, о которой мне писали Микола и Валя. Выходящие на улицу окна забиты горбылями: не успел Микола справиться до зимы. Однако уже не в землянке, а в кухонном окне горит спокойный, уютный огонек.
Когда я стукнул щеколдой новой калитки, под ноги подкатился с сердитым лаем щенок.
"Обрастает, черт, - подумал я про Миколу. - И забор, и ворота завел, и собаку…"
Но вот от кухни, должно быть с порога, послышался голос:
- Кто там?
Я шагнул в полосу света, падавшего из окна на снег, и произнес то первое слово, которое так долго не приходилось говорить вслух.
Входя в хату, старушка ухватилась сперва за косяк наружной двери, а потом, в сенцах, долго шарила щеколду. В кухне, при свете, взглянула на меня, всхлипнула и, словно еще не здоровалась, вытерла руки о фартук.
- Сыночек… хлопчик мой!.. Пришел!..
…Миколе двадцать четвертый год. Парень возмужал, уже и меня перерос. Когда он, заглянув, должно быть, в окно, вбежал со двора и мы поздоровались, мать снова всплакнула. А я увидел скрюченные пальцы Миколиной левой руки и три орденские колодки.
- Трудно покуда с такой рукой?
- Один разок клюнула в плечо, а сколько мороки. Ношусь как дурень с писаной торбой. На Черной, помнишь, за поворотом, где жил Кулеш…
Он тут же, у порога, начал рассказывать о том их партизанском бое, про самолет, перебросивший его после ранения через фронт, про госпиталь в далеком Сталинабаде - одним словом, о том самом, о чем писал еще в сорок четвертом.
- Ну что ж, - промолвил он, спохватившись, - ставь, мать, закуску на стол. А мне придется пойти Тарадру разбудить.
Микола прислушался:
- Погоди, Копейка идет! Этот достанет.
За дверьми разок, как видно под привычной рукой, брякнула щеколда, дверь приоткрылась, и в нее как-то боком или даже просто задом протиснулся незнакомый детина. Здоровенные плечи его сутулились, и голова на толстой шее выдавалась как-то вперед и вбок. Кепка была надвинута на самые глаза, но под ней никак не могла укрыться гладкая, красная рожа.
- Василь Петрович? - начал он. - С приездом!
Он даже улыбнулся из-под кепки, с вахлаковатой деликатностью пожимая мне руку.
- Сходи ты, Сергей, к своей Тарадре и тащи сюда "гусака", - сказал Микола. - Гляди только, чтоб не последки.
- Кто это? - спросил я, когда незнакомец вышел.
- Столяр, - отвечал Микола. - Шатается тут скоро год. А кто, откуда, так и не доберешься… Окна мастерит у нас. Копейка. Такая фамилия.
- Только зыркает тут исподлобья, что твой волк, - сказала мать. - А работает ну как неживой. Ты, Микола, за Валей сходил бы… А то уж лучше завтра. Тащиться ей с хутора по такой темноте, да и с дитем на руках. Завтра чуть свет примчится.
Вскоре Копейка снова по-своему - задом - протиснулся в дверь и поставил на стол "гусака" - заткнутый газетной бумагой литр самогона.
- Белорусская подстольная, - сказал Микола. - С Тарадриного завода. Как там, Сергей?
Она дешевле, - пробубнил Копейка. - И пьется лучше, особливо если два раза перегнать.
Он начал раздеваться, по-домашнему.
Пили из одного стакана, и начинала, понятно, мать.
- Ну что ж, - сказала она, - дай бог, сыночки, чтоб больше не пришлось никуда уходить. Будьте здоровы, дети!
Она выпила свою каплю и, по старому обычаю, плеснула вверх остатки.
Все плачет, - покачал головой наш партизан. - Теперь уже плакать нечего.
Выпил я, а за мной налил себе Микола.
- Изыди, нечистая сила, останься, чистый спирт, - крестил он стакан поставленной ребром ладонью. - Не прими, боже, за пьянство, прими за лекарство.
- Сдал, голубок, экзамент, в точности, - укоризненно улыбнулась мать. - А еще и этот, наставничек, - гляди, как хлещет!
И правда: Копейка пил не как все люди. Подхватил как-то посудину нижней губой и опрокинул стакан, словно в голенище. Выпив, поглядел на Миколу, как будто все еще из-под кепки, и довольно блеснул глазами.
"Что за компания такая, хлопче", - подумал я, взглянув на своего. А он, еще больше повеселев от чарки, заговорил:
- Что ж, рассказать тебе о нас? Расскажу. Первое дело - это клуб. Писал я тебе, да всего не опишешь. Сам знаешь, что значит раскачать. "Что оно да к чему оно…" Но наш комсомол приналег - и готово. Стоит домик как стеклышко, - он засмеялся. - Можешь поздравить, если хочешь. Заведующий клубом.
- Ну что ж, брат, хвастай, - этим можно.
Микола понял намек.
- А этим я и не хвастаю, - показал он больной рукой на бутылку. - Это, брат, так - пережиток в сознании масс. А мы как раз "Павлинку" готовим. Шляхтич Криницкий у нас слабоват: Иван Авдотьич никак в оглобли не влезет. Так что ты еще успеешь.
- Ну я пока погляжу.
- Ой, Василек, - сказала мать, - и правда, есть на что поглядеть! Леночка, дай ей бог здоровья, наша учительница, так устроит, так все сделает…
- Почему Леночка? - перебил мать Микола. - Не одна она все делает… Давай еще по наперстку возьмем, Василь.
Мы выпили по тому наперстку, одни мужчины, и я сказал:
- А ты, брат, я вижу, ревнивым стал. Боишься, что я подумаю, будто Лена ваша и в самом деле лучше всех работает.
- Что там ревнивый? - смахнул Микола крошку со стола. - Ты нашей Лены не знаешь.
- Ну, а с колхозом как - все еще ни гугу?
- Ты что? Смеешься?
- Да нет, - обхватил я широкие плечи Миколы. - Я ведь с Ячным ехал. Забыл, что ли? Слышал, брат, обо всем. Молодец!
Микола засмеялся, покраснел.
- Эх, Василь! - стукнул он по столу кулаком. - Если б ты знал, как хорошо, что ты вернулся. Войско, брат, налицо. Взвод не взвод, а отделение доброе наберется. Актив настоящий. Команду только настоящую - и пошли.
Мне как-то стало неловко.
- Подумаешь, Анику-воина ждали! Будет тебе!..
Я встал, снова сел и едва сдержался, чтобы не показать Миколе на Копейку: ишь как посматривает исподлобья.
- Как считаете, - обратился я к нему, - получится колхоз в нашем Заболотье?
Копейка перестал жевать.
- Вам, конечно, видней. А мне что говорить! Я человек не здешний.
- Я знаю, что вы не здешний…
Он вскоре поднялся, стал одеваться.
- Я пойду, Микола. У вас сегодня и самим тесно будет. Бывайте здоровы!
Как только за ним закрылась дверь, я сказал:
- Вот этот, по-моему, не актив.