Молитва за Гретхен
Двадцатилетней, Господи, прости
За жаркое, за страшное свиданье,
И, волоса не тронув, отпусти,
И слова не промолви в назиданье.Его внезапно покарай в пути
Железом, серой, огненной картечью.
Но, Господи, прошу по-человечьи.
Двадцатилетней, Господи, прости.
Баллада о блаженном цветении
То было позднею весной, а может, ранним летом.
Я шел со станции одной, дрозды трещали где-то,
И день, процеженный листвой, стоял столбами света.
Цвела земля внутри небес в неповторимой мощи.
Четыре девушки цвели внутри дубовой рощи.Над ними мяч и восемь рук, еще совсем ребячьих.
Тянущихся из-за спины, неловко бьющих мячик.
Тянущихся из-за спины, как бы в мольбе воздетых,
И в воздухе, как на воде, стоял волнистый след их.Так отстраняются, стыдясь минут неотвратимых,
И снова тянутся, любя, чтоб оттолкнуть любимых.Так улыбнулись мне они, и я свернул с дороги.
Казалось, за руку ввели в зеленые чертоги.
Чертоги неба и земли, и юные хозяйки…
Мы поиграли с полчаса на той лесной лужайке.
Кружился волейбольный мяч, цвели ромашек стайки.
Четыре девушки цвели, смеялись то и дело,
И среди них была одна - понравиться хотела.Всей добротой воздетых рук, улыбкою невольной,
Глазами - радостный испуг от смелости крамольной.
Был подбородка полукруг еще настолько школьный…
Всей добротой воздетых рук, улыбкою невольной.А я ушел своим путем и позабыл об этом.
То было позднею весной, а может, ранним летом.Однажды ночью я проснусь с тревогою тяжелой,
И станет мало для души таблетки валидола.Сквозняк оттуда (люк открыт!) зашевелит мой волос,
И я услышу над собой свой юношеский голос:
- Что жизнь хотела от тебя, что ты хотел от жизни?Пришла любовь, ушла любовь - не много и не мало.
Я только помню - на звонок, сияя, выбегала.
Пришла любовь, ушла любовь - ни писем, ни открыток.
Была оплачена любовь мильоном мелких пыток.
И все, что в жизни мне далось - ни бедной, ни богатой.
Со мной существовало врозь, уничтожалось платой.И все, что мужеством далось или трудом упорным,
С душой существовало врозь и становилось спорным.Но был один какой-то миг блаженного цветенья.
Однажды в юности возник, похожий на прозренье.
Он был превыше всех страстей, всех вызубренных истин.
Единственный из всех даров, как небо, бескорыстен!Так вот что надо было мне при жизни и от жизни.
Что жизнь хотела от меня, что я хотел от жизни.В провале безымянных лет, у времени во мраке
Четыре девушки цветут, как ландыши в овраге.
И если жизнь - горчайший вздох, то все же бесконечно
Благодарю за четырех и за тебя, конечно.
Однажды девушка одна
Однажды девушка одна
Ко мне в окошко заглянула.
Смущением озарена.
Апрельской свежестью плеснула.И после, через много дней,
Я замечал при каждой встрече.
Как что-то вспыхивало в ней
И что-то расправляло плечи.И влажному сиянью глаз.
Улыбке быстрой, темной пряди
Я радовался каждый раз.
Как мимолетной благодати.И вот мы встретились опять.
Она кивнула и погасла,
И стало нестерпимо ясно.
Что больше нечего терять.
Камчатские грязевые ванны
Солнца азиатский диск,
Сопки-караваны.
Стой, машина! Смех и визг.
Грязевые ванны.Пар горячий из болот
В небеса шибает.
Баба бабе спину трет.
Грязью грязь сшибает.Лечат бабы ишиас.
Прогревают кости.
И начальству лишний раз
Промывают кости.Я товарищу кричу:
- Надо искупаться!
В грязь горячую хочу
Брюхом закопаться!А товарищ - грустный вид.
Даже просто мрачный:
- Слишком грязно, - говорит.
Морщит нос коньячный.Ну а я ему в ответ:
- С Гегелем согласно,
Если грязь - грязнее нет,
Значит, грязь прекрасна.Бабы слушают: - Залазь!
Девки защекочут!
- Али князь?
- Из грязи князь!
- То-то в грязь не хочет!Говорю ему: - Смурной,
Это ж камчадалки…
А они ему: - Родной,
Можно без мочалки.Я не знаю, почему
В этой малокуче,
В этом адовом дыму
Дышится мне лучше.Только тело погрузи
В бархатную мякоть…
Лучше грязь в самой грязи,
Чем на суше слякоть!Чад, горячечный туман
Изгоняет хвори,
Да к тому же балаган.
Цирк и санаторий.Помогает эта мазь.
Даже если нервный.
Вулканическая грязь,
Да и запах серный.Принимай земной мазут,
Жаркий, жирный, плотный.
После бомбой не убьют
Сероводородной!А убьют - в аду опять
Там, у черта в лапах,
Будет проще обонять
Этот серный запах.Вон вулкан давно погас,
Дышит на пределе!
Так, дымится напоказ,
Ну, а грязь при деле.Так, дымится напоказ,
Мол, большая дума,
А внутри давно погас.
Грязь течет из трюма.Я не знаю, почему
В этой малокуче,
В этом адовом дыму
Дышится мне лучше!Вот внезапно поднялась
В тине или в глине.
Замурованная в грязь,
Дымная богиня.Слышу, тихо говорит:
- В океане мой-то… -
(Камчадальский колорит)
Скудно мне цевой-то…И откинуто плечо
Гордо и прекрасно,
И опять мне горячо
И небезопасно.Друг мой, столько передряг
Треплет, как мочало,
А поплещешься вот так -
Вроде полегчало.
На лежбище котиков
Я видел мир в его первичной сути.
Из космоса, из допотопной мути.
Из прорвы вод на Командорский мыс
Чудовища, подтягивая туши.
Карабкались, вползали неуклюже,
Отряхивались, фыркали, скреблись.Под мехом царственным подрагивало сало.
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.Обрывистое каменное ложе.
Вожак загадочным (но хрюкающим все же).
Тяжелым сфинксом замер на скале.
Он словно сторожил свое надгробье.
На океан взирая исподлобья
С гримасой самурая на челе.Под мехом царственным подрагивало сало.
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.Ворочая громадным, дряблым торсом,
Секач над самкой годовалой ерзал,
Сосредоточен, хладнокровен, нем,
И, раздражаясь затянувшимся обрядом.
Пыхтел усач. Однако тусклым взглядом
Хозяйственно оглядывал гарем.А молодняк в воде резвился рядом.
Тот, кувыркаясь, вылетал снарядом.
Тот, разогнавшись, тормозил ластом
И затихал, блаженно колыхаясь.
Ухмылкой слабоумной ухмыляясь.
Пошлепывая по спине хвостом.Но обрывается затишье и дремота.
Они, должно быть, вспоминают что-то.
Зевота скуки расправляет пасть.
Как жвачка, пережеванная злоба
Ласты шевелит, разъедает нёбо,
И тварь встает, чтоб обозначить власть.Соперники! Захлебываясь, воя,
Ластами шлепая, котиху делят двое.
Кричащую по камням волоча.
Один рванул! И темною лавиной
С еще недокричавшей половиной
К воде скатился и затих, урча.Два секача друг друга пропороли!
Хрипя от похоти, от ярости, от боли.
Воинственным охваченные пылом,
В распоротых желудках рылись рылом.
Заляпав кровью жаркие меха!
Спешили из дымящейся лохани
Ужраться до смерти чужими потрохами.
Теряя собственные потроха…И хоть бы что! Подрагивало сало.
Струилось лежбище, лоснилось и мерцало.Здесь каждый одинок и равнодушен.
Покамест сам внезапно не укушен.
Не сдвинут с места, не поддет клыком.
И каждый замкнут собственной особой.
На мир глядит с какой-то сонной злобой
Недвижным гипнотическим зрачком.Здесь запах падали и аммиачно-серный
Извечный дух вселенской свинофермы.
Арктическая злоба и оскал.
Здесь солнце плоское, закатное, рябое,
Фонтаны крови над фонтанами прибоя,
И сумрак, и гряда безлюдных скал.- Нет! - крикнул я. - Вовеки не приемлю
Гадючьим семенем отравленную землю.Где мысли нет, там милосердья нет.
Ты видишь сам - нельзя без человека!
Приплюснута, как череп печенега.
Земля мертва, и страшен звездный свет.А ночь текла, и млечная громада
Спиной млекопитающего гада
Отражена… И океанский вал.
Над гулом лежбища прокатываясь гулом.
Холодной пылью ударял по скулам
И, пламенем белея, умирал.
Ночной пир на развалинах Диоскурии
А.Х.
Обжор и опивал
Достойная опора,
Я тоже обладал
Здоровьем горлодера.Я тоже пировал
При сборище и зелье.
Где каждый убивал
Старинное веселье.В непрочности всего,
Что прочным предрекалось,
Одно твое лицо.
Как пламя, подымалось.Полуночной судьбы
Набросок в лихорадке,
И линия губы
Как бы прикус мулатки.В непрочности всего
Несбыточного, что ли…
Вовек одно лицо
Пульсирует от боли.И потому его
На дьявольскую прочность
В непрочности всего
Пытает червоточность.И потому у губ
Так скорбны эти складки,
Но потому и люб
Твой пламень без оглядки.Пусть обескровлен пир
От долгих посиделок,
И плотно стынет жир
Предутренних тарелок…