- Я не поклонник серьезных вещей. В любой шутке больше истины и правды, чем в самом серьезном докладе или наставлении. А вы, - спросил он меня, - по всему видать, стоите на коленях перед пошлыми ветхозаветными проповедями "ученье и труд - все перетрут" и все остальное в том же роде. Какая старина, какой маразм! - Аркадий кивнул Вадиму и рассмеялся. - Недавно мы были у Дины Верещагиной. Танцевали, веселились. И вот в самый разгар вечера неожиданно вторглась косматая старина - Динин дядя, профсоюзный деятель какой-то. И вот этот старикан начал к нам придираться и брюзжать. "Что носы повесили, молодежь, - начал он, - аль помешал? В песне вон поется "старикам везде почет". Вранье. Для красного словца сказано. Старики теперь всем мешают. В электричке ехал вместе с молодежью, не чаял доехать. Нет того, чтобы газету вслух почитать, или дискуссию открыть по серьезному вопросу, или на международную тему поговорить. Куда там. Ни одного путного слова не услышал. Мелют какую-то чепуху, хохочут и на патефоне пластинки крутят. Вот какие ваши интересы. Не та пошла молодежь, ох, не та! Не так растим ее, не так воспитываем, хлебнем мы с ней горя, если час испытаний придет. Легко живете, ох, легко! Поете, танцуете, расплескиваете себя по пустякам, ничего не оставляете про запас, про черный день. О революционных традициях знаете понаслышке. Не интересуетесь, как мы завоевывали Советскую власть, как сидели на голодном пайке, как вшей кормили в окопах. Все кричим о воспитании, о гуманном обращении. А вас, молодчиков, стегать надо почаще, как стегали нас. Гайки надо потуже подкручивать... Ручки белые, ноготки лаком покрыты, в шелках - куда вы годитесь!.." Я не стерпел, конечно. "Надоели нам ваши проповеди до тошноты, говорю, - не хотим голодать, не хотим, как вы, вшей кормить. И вообще, дядя, что вы к нам пристаете? Не повернись, не станцуй, не выпей, не засмейся! На одни трудности нет запрета. Сыты по горло вашими трудностями!.. Я думал, у него разрыв сердца будет - так он разъярился.
Мишка Меркулов захохотал, а его вставной глаз глядел на меня недвижно и мрачно.
- Чему вы удивляетесь - спросил Аркадий. - Может быть, не согласны с тем, что мы должны жить без поводырей?
- Не могу понять, - сказал я сдержанно, хотя в душе у меня тяжко закипал гнев. - Если вы живете по тому закону, который только что изложили, то я не могу понять, как вы так свободно разгуливаете по городу среди людей? Вы обязаны быть в зоопарке - в клетке. У вас звериные инстинкты.
Аркадий не ожидал, должно быть, такого моего высказывания. Он отступил на шаг и, сощурясь, оглядел меня с головы до ног. Затем перевел взгляд на Женю, на Вадима, как бы спрашивая, каким образом очутился я в их среде. Вадим смущенно топтался на месте, а Женя склонила голову, чтобы скрыть улыбку. Аркадий кивнул мне пренебрежительно:
- Вы, стало быть, из тех, кто улюлюкает нам вслед на всех перекрестках? Хорошо, что не скрываете своих взглядов, - это достойно. Так вы идете с нами?
- Нет, - сказал я.
Аркадий вопросительно взглянул на Вадима;
- Мы же сговаривались?
Вадим в нерешительности пожал плечами, украдкой покосился на Женю. Аркадий кивнул в сторону "Пекина".
- Мы будем там. Меня ждет Елена. - Он сбежал со ступенек, уводя за собой друзей. Но тут же вернулся и сказал мне шутливо и со злым намеком;
- И еще запомните один совсем не христианский закон: "Утопающего - толкни".
- Ладно, запомню. - сказал я и невольно поежился. точно за ворот мне опустили кусок льда.
- Рисуется. - заметила Женя Вадиму, когда ребята от нас отошли. - Он все время рисуется, Аркадий твой.
- Он не рисуется. - сказал я.
Вадим пояснил с досадой:
- Просто у него есть определенность, свои суждения обо всем.
Нас всех троих сковывала неловкость - непринужденной простоты отношений не получалось. Я видел, что Вадиму не терпелось избавиться от меня и побежать вслед за приятелями. И я уже готов был оставить их. Но Женя, точно разгадав мое намерение, положила руку на сгиб моей руки - оперлась, чтобы поправить ремешок на босоножке. Задержала.
- Куда же мы все-таки пойдем? - спросил Вадим раздраженно.
- Пойдемте в цирк, - сказал я. - Люблю смотреть на ученое зверье.
Тонкая и снисходительная улыбка заиграла на румяных губах Вадима:
- Что и говорить! Зрелище для детей, солдат и нянек. Из детского возраста я вышел, в солдатах не ходил.
- Часть цирковых номеров я могу показать и здесь, - предложил я. - Могу разбежаться и сделать двойное сальто. Могу пройти на руках отсюда и до поэта. Хотите?
- Вы это сделаете без меня. Терять вечер в отделении милиции - перспектива не из веселых.
Я взглянул на Вадима и подумал: "Сейчас я выдам тебе сполна! Всю твою спесь собью".
- Тогда в Парк культуры и отдыха. На танцы!
Пиджак свалился с плеча Вадима.
Женя простодушно рассмеялась.
- Что ты все время усмехаешься, как дурочка! - процедил Вадим сквозь зубы. - Что нашла тут смешного?
- Просто я согласна идти в парк на танцы. Вот и обрадовалась.
- Счастливого пути! - Вадим повернулся и пошел в сторону памятника Маяковскому.
- Стой! - крикнула Женя. - Сейчас же вернись!
Вадим, задержавшись, взглянул на нее через плечо.
- Иди сюда!
- Не пойду.
Женя подбежала к нему. Он вполголоса выговорил;
- Мне надоели твои насмешки, твои намеки. Ты ведешь себя недостойно. Откуда этот парень взялся? Пусть он уйдет!
- Он не уйдет, - сказала Женя.
- Тогда уйду я.
- И ты не уйдешь.
- Уйду.
- Не уйдешь.
Вадим вскинул плечо, поправляя пиджак, и решительно зашагал прочь. Женя постояла немного, глядя ему вслед, затем вернулась ко мне. Она дышала часто и прерывисто.
- Пройдемся немного, - сказала она, не поднимая глаз.
Мы повернули за угол и направились вдоль улицы Горького.
- Алеша, вы злой? - спросила Женя; она взяла меня под руку,
- Нет, - сказал я.
- Зачем же вы так зло сказали Аркадию? Он даже растерялся в первую минуту. А я еще ни разу не видела, чтобы он когда-нибудь растерялся.
- Вы его пожалели?
- Нет, что вы!
- Я сказал не зло, но верно. Разве не так. Женя?
Она внимательно взглянула на меня.
- Видимо, так... Пойдемте на Пушкинскую площадь, постоим у фонтана.
В последние дни чувства и нервы мои вышли из повиновения.
Я не мог сладить с собой - надвигалась беда. Сама беда не страшна. С ней, столкнувшейся с тобой лицом к лицу, можно побороться, выстоять. Изматывает душу ее неясное предчувствие, ее крадущаяся во тьме поступь.
На экзаменах по математике, по физике и по сочинению я схватил тройки: волнение - плохой помощник разуму. Ох, тошно ходить по земле с такими отметками, все время ощущаешь свою ка-кую-то неполноценность, посредственность!..
Моей тревоге робко противостояла надежда: а вдруг пройду? Солдат ведь - не веское, но все же преимущество. А там уж постараюсь, наверстаю...
В тот день я проснулся рано. Долго лежал с закрытыми глазами, все время думал о Жене. Если суждено нам быть вместе, то я непременно буду учиться в институте...
Первой поднялась мать, зашуршала платьем, одеваясь. За перегородкой задребезжал будильник Семена. Лиза тяжело выступила со своей половины. Мать прошептала ей:
- Лежи, сама провожу. - И ушла готовить завтрак.
Вскоре вернулась, заплела косички Наде, дочке Ивана.
Семен затопал пудовыми ботинками. Из-за ширмы отец сказал ему;
- После работы никуда не заходи, прямо домой.
- Ладно.
- И ты, Иван. Слышишь? И ты, Татьяна.
- Куда же нам еще?
Иван с Татьяной, Надя и Семен вышли на кухню завтракать. Через некоторое время за ними захлопнулась входная дверь. Соседи тоже ушли на работу. Квартира опустела. Знакомый запах нагретых за ночь постелей держался в комнате.
В тишине мерно отстукивали стенные часы. Отец заворочался: должно быть, сел, потирая грудь, закашлялся. Мать, зайдя за ширму, проворчала]
- Вот ведь наказание - не лежится ему! Загремел... Не успел глаза продрать - тут же за папиросу! Дай парню поспать. Ляг. А я в магазин отойду.
- Купи, что я тебе велел, - попросил отец. - Хотя, постой, сам куплю. Ты пирог испеки.
Отец работать начал с тринадцати лет, привык вставать рано, и теперь ему невмоготу лежать на кровати. И вообще - жить без дела.
Я задремал... Очнулся от прикосновения материнской руки.
- Алешенька, вставай, сынок, завтрак готов...
Мы с отцом сели пить чай. Сколько я себя помню, отец никогда не нежничал со мной, редко целовал, редко баловал и наказывал главным образом за ложь. Но всегда в его окруженных припухшими морщинами глазах, когда он на меня смотрел, светилось столько мужской и какой-то гордой ласки, что у меня сладко сжималось сердце. Я всегда находил в этих усталых глазах и понимание и поддержку. Он любил меня. Однажды я слышал, как он сказал матери.
- Хороший у нас парень Алешка. Статный такой, сильный и, знаешь, не глупый. И честный... Спасибо тебе, Дуня, за него.
Мать удивилась:
- С чего это ты вдруг?
- Так как-то... Сам не знаю. Хорошо мне делается, когда я гляжу на него.
Сейчас за столом мы больше молчали или обменивались незначительными словами. Провожая меня, он лишь ободряюще кивнул: все обойдется, мол. И мне сразу стало как-то легче, я успокоился...
В институт пришел я рано - дверей еще не отпирали. Во дворе - неспокойная толчея. Мучительное ожидание выбелило лица молодых людей и девушек. Оживленность и вспышки смеха казались неестественными.