- Нет, не очень. Куда уж тебе хозяйство вести! Так и быть, я стану о тебе заботиться...
- Если ты так говоришь, я назло тебе сделаюсь настоящей хозяйкой, стану пилить тебя каждый день, - пригрозила Женя, направляясь на кухню. Но в двери столкнулась с тетей Дашей. Она несла нам завтрак.
- Вот вам, ребятишки, котлеты с картошкой разогрела. И оладьи. Горяченькие. Только-только напекла. А в термосе кофей. - Она отобрала у Жени чайник. - Тебе, Женечка, с непривычки тяжеленько придется. Но ты не робей. На первых порах подсоблю.
Тете Даше доставляло удовольствие опекать нас. Должно быть, мы выглядели в ее глазах беспомощными. Платок соскользнул на плечи, обнажил жидкие, в тонкой паутине седины волосы. Чуть выпирающие скулы порозовели от огня плиты. Вокруг синих глаз собрались добрые складки. Меня всегда изумляла в простых пожилых женщинах душевная доброта. Годы как бы загасили чувства и страсти, а доброта осталась. И люди, как путники у очага, находят у нее, у доброй души, приют, тепло и утешение от обид, от невзгод.
- Научите Женю готовить завтраки, - попросил я шутливо. - Обедать будем в столовой. А ужинать - у знакомых, у родственников...
Женя поспешно возразила:
- Пожалуйста, не набивайся к тете Даше в нахлебники.
- Не обращай на него внимания. - Комендантша прошептала Жене на ухо: - Поваренную книгу имею. Читается, что тебе роман - слюнки текут...
Громко, постучав, вошел Скворцов, и в комнате сразу стало как-то громоздко, тесно. Он положил свой тяжелый портфель на табуретку, обвел нас медленным взглядом мрачных и крупных глаз. Тучная и сизая прядь волос свисала на бровь.
- От ребят узнал о таком важном событии и вот зашел, - сказал он и улыбнулся, потеплел весь. - Поздравляю. - Коснулся пальцами подбородка Жени, приподнял лицо. - Ну, отважная, не пугаешься пускаться в такое длительное плавание по бурному океану жизни?
Женя взглянула на меня и ответила.
- Нет.
- Оттолкнулась от берега и - в путь! Ты видала таких, Даша?
- Видала, - ответила тетя Даша почти равнодушно. - Я всяких, Гриша, видала... Хочешь, кофеем напою, садись.
- Спасибо, только что из-за стола. - Скворцов обратился ко мне: - Ну, Токарев, переходи на самостоятельную работу. Пора. А к Новому году или чуть позже поставлю тебя бригадиром. У такой молодой и хорошенькой женщины муж должен быть с положением. Правду я говорю, Женя?
- Мне он нравится и такой, какой есть, - ответила Женя. - Я не за положение выходила, а за человека.
- Молодец, девочка! - Скворцов громко засмеялся. - Будем издеваться над сытыми и самодовольными. Так?
Женя задорно подтвердила:
- Так, Григорий Антонович.
Скворцов протянул ей огромную свою ладонь.
- Желаю удачи в этом направлении. До свиданья!
Проводив Скворцова, тетя Даша сокрушенно и с любовью покачала головой.
- Сколько лет я его знаю, ребятишки, - страшно подумать. Пришел сюда совсем молоденьким, волосы как вороново крыло были. Теперь чернобурые стали, хоть на воротник пускай вместо лисы. Отсюда на фронт вместе с мужем моим ушел. И сюда же вернулся. Тяжелая у него выдалась жизнь, думала, погибнет совсем. Нет, вывернулся, человеком стал... Столько всего перетерпел, а душа осталась такой же доброй - живет для людей...
Бригада возводила пятый этаж. Отсюда был отчетливо виден весь строящийся жилой район. Дома уходили вдоль шоссе, массивные, пустые, уродливые - без стекол и кровель. Краны, раскачивая стрелы, тонули в синеватой мгле. За кранами виднелся темный лес. Где-нибудь среди этих бесчисленных этажей зажжется теплым светом окошко. Оно будет нашим.
Ко мне подошел Петр Гордиенко. Из-под комбинезона, как всегда, сверкал воротничок рубашки, кепка в кармане.
- У тебя занятий сегодня нет? - спросил я.
- Нет. Я тебе нужен?
- Да. Мы должны пойти в загс.
- Конечно, Алеша, пойдем.
К вечеру на объект заехал мой брат Семен. Он взбежал на этаж, отвел меня в сторону. Он выглядел таким же растерянным и обеспокоенным, каким я видел его в субботу, не улыбался, не рассыпал шуточки.
- Что с Лизой? - спросил я.
Семен обессиленно опустился на кирпичи.
- Лизу увезли в больницу. Понимаешь, она не сопротивляется. Она не хочет жить. Когда у человека нет воли к жизни - это конец.
- Довел женщину, - сказал я жестко. - Теперь поражаешься: нет воли к жизни!..
Семен вспылил:
- Сам знаю! Поглядим, как ты заживёшь с генеральской дочкой! Поглядим, какой ты будешь образцовый муж! - Семен смолк, поняв, что говорит не то, улыбнулся жалко и просительно. - Извини. Не ссориться пришел - поговорить. Понимаешь, если она умрет, мне жизни нет. Я жил и не черта не знал, ни ее, ни себя. Оказывается, я ее люблю больше всего на свете. Я это понял только сейчас, когда она стала от меня уходить, навсегда... А ты молодец, Алеша, Женя красивая девушка! Держись за нее. Никогда не приходи домой пьяным, даже подвыпившим. Большего горя для жены нет. И не кричи на нее. Если жена боится мужа, трепещет от одного его взгляда, то считай, что женщины в доме нет, - значит, и жизни нет. А в семье главное действующее лицо - женщина. У меня было по-другому, и все шло кувырком. Вот Лиза и не хочет жить. - Семен опять улыбнулся. - А дочку ты мою не видел? Маленькая, на ладони уместится. Ей еще и имя не придумали. Хочешь, назовем ее Женей?
- Хочу, - сказал я.
- Ну, вот и придумали!.. - Он взглянул на часы и заторопился. - Поеду в больницу. Узнаю, как она там... - И побежал, огибая кучи мусора,к лестнице.
XIV
ЖЕНЯ: Раньше я любила одиночество. Я могла целый день просидеть в своей комнате одна, ни с кем не разговаривая, даже не подходя к телефону. Мама, взглянув на меня, замечала ворчливо:
- Опять нашло. Нюша, отнеси ей поесть...
Нюша приносила мне что-нибудь повкуснее.
Я быстро выпроваживала ее, чтобы не лезла с расспросами.
Я читала стихи Гумилева, Марины Цветаевой. Стихи я обнаружила в маминой библиотеке и потихоньку перенесла в свой шкаф. Приятно прочитать что-нибудь такое, чего другие не знают. Мягкой щеточкой сметая с книг пыль, я негромко, для себя, напевала песенки, которые мне нравились. В сумерки зажигала настольную лампу Зеленоватый свет ее сгущался в одном углу и как будто клубился. Музыка радиоприемника звучала приглушенно и томно, подчеркивая тишину. Покой одиночества был зыбким и мимолетным, как эти сумерки, а завтра опять шумные и озорные развлечения.
Теперь, оставшись одна, я растерялась. Только сейчас я разглядела неуютную обстановку комнатенки: стол, стулья, табуретка, железные кровати, жалкая занавесочка на окне. Издалека эта безрадостная конура казалась более привлекательной...
Мне все время чудилось: вот-вот откроется дверь и на пороге встанет мама, сердитая и непреклонная.
"Что ты тут делаешь? - спросит она. - Марш домой!"
Я села к столу и, облокотившись, положила подбородок на ладони. Вздохнула. Огляделась вокруг. Почему же "безрадостная", почему "чужая"? Все в мире относительно. Я приблизилась к зеркальцу, висевшему на оконном шпингалете - его позабыла Анка.
"Женя! - Я подмигнула своему отражению. - Ну-ка, выше голову!"
Я стянула волосы косынкой и засучила рукава халатика. Воля и бесстрашие женщин, веками создававших семейные гнезда, вливались в сердце.
Я распахнула окошко, сдвинула всю "мебель" к стене и принесла из кухни ведро с водой и таз. Окно было пыльное, засиженное мухами, солнце пробивалось сквозь него, как сквозь дымку, - Анка не в силах была за всем углядеть. Я обливала стекла теплой водой, до звонкого скрипа протирала бумагой. После мыльной пены на косяках и подоконнике проступила белизна. Я усердно скоблила ножом половицы, удивляясь и посмеиваясь над собой: никогда не держала в руках половую тряпку - и гляди ж ты!.. Странно, но мне нравилось то, что я затеяла. Алеша вернется с работы - и ахнет: окошко сверкает радостной чистотой, от пола исходит свежесть. Он, конечно, уверен, что я белоручка. Ошибается!..
К полудню я почувствовала усталость. Я поразилась тому, что мне стало вдруг хорошо здесь: очевидно, то, что создается своими рунами, становится намного дороже и роднее сердцу. Карточку Сильваны Помпанини, любимой итальянской артистки Трифона, я приколола на прежнее место. На голой стене она выглядела грустной и одинокой...
Потом я прилегла на койку отдохнуть и уснула, совсем забыв про еду.
Сквозь дрему почудилось, растворилась дверь, кто-то вошел, остановился у кровати и пристально разглядывает меня. Очнуться не было сил. Вошедший сел у меня в ногах и осторожно коснулся моего колена. Я разлепила глаза и увидела Вадима. Он поспешно пересел с койки на табуретку и, придвинувшись, склонился над моим лицом.
- Зачем ты приехал? - спросила я.
- За тобой. Мама приказала мне привезти тебя домой живую или мертвую.
Я увидела посреди комнаты два чемодана, я их сразу узнала.
- Что это?
- Мама прислала тебе вещи.
- Зачем же ты врешь, что она приказала привезти меня, если прислала вещи? Ты, наверно, сам себе приказал.
Вадим сокрушенно качал головой.
- Женя, Женя, что ты натворила!.. У меня ноги отнялись, когда я узнал об этом.
Я поднялась.
- Что ты скулишь! "Я" да "у меня"... Ты маму видел?
- Да. Ей очень больно. Женя. Хотя она, как всегда, безукоризненно держится. Только под глазами и на висках появилась желтизна.
- А папу видел?