Петр, должно быть, догадался, почему мы так думали, и отвернулся, чтобы скрыть смущение. Елена слабо улыбалась, опустив глаза. Петр сел на стул и бросил себе на колени пиджак.
- Боялся, не застану вас...
Елена с появлением Петра оживилась, даже преобразилась. Это хорошее предзнаменование!
Мы выбежали из общежития. Синева над головой загустела и отяжелела. Ветер нес от березовых рощ горьковатые запахи и темноту. Над городом еще не зажигались огни.
- Вы хорошо сделали, что вернулись, - сказала Елена Петру. - Скажите, почему вы вернулись? Только честно.
- Преподаватель заболел.
- Врете.
Петр взглянул ей в глаза:
- Из-за вас, Елена.
- Спасибо, Петр. - Она подхватила его под руку.
Возле университета мы разъединились.
- Давай улизнем от них, - шепнула я Алеше.
- Неудобно как-то. Обидятся.
- На что? Разве они не поймут, что нам хочется побыть наедине? Им тоже. Сейчас я у них спрошу. - Я приостановила Елену, Петра и объявила почти торжественно: - Мы вас покидаем, не сердитесь.
Елена живо отозвалась:
- Желаем весело провести время.
- Вам так же! - крикнула я и, убегая, схватила Алешу за рукав.
Мы побежали мимо шумных, играющих огнями, как бы пенящихся фонтанов, жадно вдыхая воздух, насыщенный водяной пылью. Мокрая пыль омывала лица. Безотчетный восторг охватил меня. Перед нами лежал простор. Внизу над Москвой вспыхнул свет. Красноватое зарево плеснулось ввысь, окатило берег, и у Алеши на кончиках волос, на бровях вспыхнули капельки воды. Он нетерпеливо пожал мне пальцы и посмотрел под гору. Я поняла. Мы слетели по лестнице вниз, на первой же затененной дорожке остановились и поцеловались. У меня было такое ощущение, будто земля качается, уплывая из-под ног.
- Не могу больше, - прошептала я, отрываясь от него. - Я, наверно, ужасная, совершенно безвольная. Я тебя люблю, Алеша. - Я приложила обе ладони к его груди. - Пусти меня сюда, навсегда...
- Ты давно здесь Женя. - Шепот его был сдавлен волнением. - Моего тут ничего не осталось, все твое. Навсегда...
- Я начинаю побаиваться себя, Алеша. Надо что-то делать.
- Да. - Он был бледен, глаза прикрыты, точно ему было очень больно.
- Я не могу прожить без тебя и одного дня.
- Я тоже.
Мы опять обнялись - щека к щеке. Над головами шумело счастье, как весенняя роща. Мир распахнулся настежь, и перед нами открылось чудо- бесконечная голубая дорога в вечность.
- Я решилась, Алеша. Мы должны быть вместе, мы поженимся. Ты согласен?
- Да.
- Я все обдумала. Первое время мы будем жить у нас.
- У вас я жить не стану.
- Это же ненадолго, Алеша, не упрямься...
- Все равно не стану. Я буду...
Я закрыла ему рот ладонью.
- Замолчи. Я знаю, что ты скажешь: будешь чувствовать себя связанным, зависимым, несвободным и все такое. Понимаю. Но ведь это временно, Алеша. Ну, месяц, два, не больше. А там придумаем что-нибудь. Не понравится - уйдем, снимем комнату. Ты, пожалуйста, не думай, что мои очень строги или горды. Я немножко наговаривала тебе на них. На самом деле они очень простые. Мама сделает так, как захочу я. А папа сделает так, как захочет мама. Вот и все. Кроме того, я знаю, что ты в обиду себя не дашь! В воскресенье, послезавтра то есть, ты приедешь к нам - просить моей руки. Я тебе объясню, как проехать и найти нашу дачу.
Алеша рассмеялся, вздохнул.
- Ох, трудная это работа - просить руки!.. - Он взял мою руку и прижал к своей щеке, к губам. Глаза его неестественно блестели в темноте.
IX
АЛЕША: Я всегда испытывал какой-то трепет перед свиданием с матерью после каждой отлучки. В детстве я возвращался из школы с таким ощущением, будто не виделся с ней страшно долго. В армии, неотступно преследуя, тревожила одна и та же картина. Вот я взбегаю по шаткой деревянной лесенке, вот отворяю дверь, в коридоре стоит мать, и я вижу ее глаза. Когда на глаза ее набегают слезы, то кажется, что они мерцают, как звезды, рождая лучики света. Она являлась перед моим взором всегда добрая и обеспокоенная. Эта обеспокоенность родилась в ней, должно быть, в тот момент, когда я сделал первый самостоятельный шаг, и не покидала ее до сих пор: не споткнулся бы, не упал бы... Казалось, тоска и нежность всех сыновей прошедших тысячелетий заполнили мое сердце.
Сердце мое тревожно вздрогнуло, когда я вошел в свою комнату и увидел мать. "Неужели случилось что?" - подумал я в первый момент. Она сидела на моей койке, худенькая, притихшая, кроткая - терпеливо ждала меня. Голова ее была повязана белым чистым платком - по-старушечьи.
За столом Анка и тетя Даша перебирали гречневую крупу. Втроем они вели тихую женскую беседу.
Я наклонился, и мать поцеловала меня в бровь.
- Давно ждешь? - спросил я.
- Вроде недолго, - ответила она.
Анка заметила с явным недовольством:
- Ничего себе - недолго! Пришли засветло, а сейчас поздний вечер. Распустились совсем. Скоро я за вас возьмусь!..
Мать ласково улыбнулась, глядя на нее:
- Да разве справишься ты с ними, такими верзилами. Маленькая-то ты какая...
- Справится, - сказала тетя Даша. - Я помогу, если что...
- Они у меня вот где все! - Анка показала матери крепко сжатый кулачок, и они все трое рассмеялись.
- А ребята где, Аня? - спросил я.
- Петр в институте. Трифона прогнала к Илье задачки решать.
Я сел рядом с матерью, взял ее шершавую, в морщинах, руку в свои.
- Совсем забыл ты нас, сынок, - упрекнула мать. Она не удержалась бы от упреков, если я отлучился бы даже на один день. - От Семена только и узнаем, что ты жив и здоров...
- Все некогда, мама, - сказал я невнятно. Анка взглянула на меня с тонкой улыбкой: она-то знала, кому принадлежало все мое время. - Как старик, мама? - спросил я.
- Отец тоскует без тебя, Алеша, - ответила мать. - Часто остановится посреди комнаты, вздохнет и скажет с обидой: "Не раз небось мимо дома проходил, а не заглянул. Что за люди пошли, не понимаю!.." Иван с Татьяной получили квартиру, в Измайлове теперь живут. Так отец один теперь весь день. И вечер тоже. Ну и... Зайди ты к нему, пожалуйста, покажись.
- Завтра зайду, мама. - сказал я, мне вдруг стало глубоко жаль отца, - Обязательно. Поговорить надо.
- Может, переехал бы назад, Алеша? - спросила мать несмело и просительно. - К нам?
Тетя Даша пристально взглянула на меня, ожидая, что я отвечу. Я замялся;
- Стоит ли, мама, я уж привык тут...
Тетя Даша как будто с облегчением вздохнула.
- Я знала, что он так скажет, - заметила она, обращаясь к матери. - Ох, и зараза - это общежитие! Засасывает, как болото. Неуютно у нас тут, шумно, как на базаре, да и не приспособлено для семейного гнезда. Об удобствах знаем понаслышке. А поди ж ты! Уезжать неохота. Я и сама тревожусь: как буду жить в новом доме, одна? Не представляю даже...
- Конечно, - сказала Анка, ссыпая крупу в кастрюлю. - Все время на людях, всегда вместе. Хотя и хочется все-таки пожить в отдельной квартире с чистой кухней, с ванной...
Мать озабоченно следила за мной, за Анкой.
- Думала, тебе здесь голодно, сынок. Теперь вижу, что ошибалась. С такой хозяйкой голодными не насидитесь. И до чего же ты хорошая, девушка, - сказала она Анке. - Веселая, все умеешь.
Анка засмеялась.
- Это я только с виду хорошая. А на самом деле я озорная!
- Да уж видно, какая ты озорная... - Мать поднялась и стала прощаться. Она поцеловалась с тетей Дашей, потом с Анкой, и мы с ней вышли.
Я проводил мать до метро. Расставаясь со мной, она напомнила еще раз:
- Зайди непременно. Да, забыла сказать; Лиза в родильном доме. Девочку родила. А с Семеном творится что-то неладное...
На другой день, перешагивая порог старого дома на Таганке, я думал об отце, о предстоящем мужском разговоре с ним.
В коридоре племянница Надя схватилась обеими руками за полу моего пиджака и потянула в комнату.
- Алеша приехал! - Она всегда радовалась, когда я появлялся. - Гляди, бабушка, Алеша!
- А ты почему здесь?
- Завтра же воскресенье, - объяснила девочка.
Мать вышла из кухни, печально улыбнулась всеми своими морщинками.
- К отцу-то поди скорее.
В комнате стоял крепкий табачный чад - отец беспрерывно курил. Он сильно изменился, как будто усох немного. Лысина совсем поблекла, над ушами торчали высушенные, как бы неживые пряди волос. Я обнял его костистые, клонившиеся книзу плечи. Потом мы сели к столу. Отец вынул из пачки папиросу, но курить не стал, закашлялся. Кашлял долго, держась за край стола.
- Ты бросил бы курить-то...
Усы его пошевелились от невеселой улыбки. Не только глаза, но борозды на лбу, даже руки, с поразительным покоем и усталостью лежавшие на столе, выражали стариковскую печаль.
- Работать бросил, выпивать нельзя, теперь на курево запрет накладывают. Что остается? Самое горькое в человеческой жизни. Алеша, пенсионная пора, пропади она пропадом! Просил отвести место для сарайчика во дворе, попилил бы, построгал. Не дают.
- А ты здесь, в комнате, - посоветовал я. - Отгороди уголок и строгай.
- Мать ворчать начнет... Ладно обо мне. Как ты, Алеша?
- Ничего, папа. Первое время плохо было, да и тяжеловато, а теперь ничего, привыкаю...
- С учебой, значит, ничего не вышло?
- Учиться я буду. В вечернем или в заочном. Это решено.
Я вдруг взволновался, пальцы забегали по столу, точно искали точку опоры, наткнулись на пачку папирос, вынули одну, поднесли ко рту. Отец удивился:
- Ты стал курить?