- Успокойся, отец... - Иван обнял его за плечи. - Разве ты не знаешь этого субчика...
- Мало ли что тебе наболтают, - оправдывался Семен, косясь на жену.
Лиза двинулась на него, всплескивая руками и крича;
- Наболтают! Кто из кабины выпорхнул у бензоколонки? Кладовщица! У бесстыжий!..
- Подкарауливаешь... - Семен ненавидящим взглядом окинул жену, некрасивую, зареванную, с уродливой фигурой, и пошел умываться.
Лиза опять всхлипнула...
Семен позвал меня в ванную. Он стоял у крана, раздетый до пояса, с намыленным лицом.
- Зачем ты наврал, что тебя приняли?
Я вздрогнул, пойманный с поличным. Но он этого не заметил - глаза его были залеплены белой пузыристой пеной.
- Я заезжал в институт, смотрел списки. Токарев Андрей есть, а тебя нет.
- Имя перепутали, - сказал я.
Семен наклонил голову под кран, смывая пену. Распрямился - с волос скатывались на грудь капли. Он улыбаясь, подмигнул.
- Надю можешь провести, меня - нет. Сказать отцу?
- Говори, если хочется, - проворчал я, уходя.
Семен мокрой руной схватил меня за рукав.
- Не скажу. Выпутывайся сам.
Мы вернулись к столу вместе. Семен как ни в чем не бывало потер ладонью о ладонь.
- Пожалуй, выпью одну. Налей, Иван. - Он опять подмигнул мне. - Ну, держись, солдат...
Оставаться за столом дольше было невозможно.
- Отец, мне придется переехать в общежитие, - сказал я. - Там будет легче... заниматься.
- Что это ты, Алешенька! - Мать как будто задохнулась от тревоги и изумления.
Невеселый взгляд отца скользнул по комнате, по лицам сыновей и невесток.
- Тесновато у нас, это верно. И нерадостно, хотя и шумно. Шума хоть отбавляй. Делай, как тебе лучше... - И замолчал, отчужденный, задумался.
- Мне пора... - Женя казалась озабоченной и утомленной, точно получила непосильно тяжелый жизненный урок. - Спасибо...
Выходя, я услышал завистливое восклицание Семена:
- Где он подцепил такое чудо!
На шатком деревянном крылечке Женя обхватила столбик, поддерживавший навес, прижалась к нему щекой.
- Зачем ты так сделал? - глухо спросила она.
- Не знаю. Я люблю отца. - Меня душила злоба на себя, на свою слабость. - А себя ненавижу! Всех ненавижу!.. Пойду работать, поступлю в вечерний институт, тогда все расскажу.
- Нет. - Женя оттолкнулась от столбика. - Расскажи сейчас. У тебя такой хороший отец. Как ты мог ему солгать! Иди. А не пойдешь, сама пойду и расскажу. - Сознание правоты делало ее гордой и красивой.
Я повиновался - это был самый ясный и человечный выход.
Отца за столом уже не было. Синий дымок взвивался над ширмой. Отец, сгорбившись, сидел на кровати и курил. Я присел рядом.
- Папа, я обманул тебя. Прости меня, пожалуйста...
- Я догадался, сынок... - Он выдохнул едучий дым. - Служба в армии, выходит, не в счет... Не помогла.
- Таких, как я, солдат, много, папа.
- Понятно... Ну, ты не падай духом, веры в себя не теряй. Остальное все приложится... Ты к хорошему тянешься, это меня радует больше всего...
Глаза мои обожгли слезы; шел утешать, а получил поддержку. Я соскользнул с кровати, встал на колени, схватил руку отца, широкую, жесткую. с узлами на пальцах - в детстве она часто касалась вихрастой моей головы, - и прижал ее к своим губам. Затем выбежал на крыльцо.
Женя ждала. В полумраке глаза ее мерцали. Она была взволнована больше, чем я.
- Сказал?
Я молча кивнул.
Женя заговорила быстро, точно оправдывалась передо мной;
- Знаешь, из меня тоже ведь плохой строитель выйдет. Но мама хочет, чтобы у меня был диплом. А на самом деле она собирается сделать из меня певицу - голосишко у меня обнаружился... - Женя пыталась мне внушить, что и она от меня ушла недалеко.
Я же думал, что моя беда на много месяцев, а может быть, и лет сократила расстояние между нами. Она сблизила нас.
Мы посмотрели друг другу в глаза, долго, пристально, и взялись за руки, прежде чем начать путь по Москве...
VI
ЖЕНЯ: Мама забеспокоилась всерьез: я опять вернулась домой перед рассветом.
От Таганской площади мы спустились к Яузе, прошли вдоль нее и через мост двинулись по набережной Москвы-реки. Невозможно сосчитать, сколько раз мы останавливались. Сделаем три шага и опять задержимся, облокотимся на гранитный парапет и смотрим вниз, на воду. В ней шевелились мохнатые желтые светляки - отражения фонарей.
По всей набережной, привороженно склонясь над парапетом, немо стояли пары. Другие отрешенно брели вдоль реки. Они, как тени, проплывали мимо нас, не вторгаясь в наше уединение. Нет ничего прекрасней одиночества двух. Мудрый и добрый бог выдумал его и подарил людям, как счастье. Оно легко отрывает нас от земли и уносит куда-то в иные миры, к звездам...
Мы поднялись на Красную площадь. На Спасской башне пробили часы. Двенадцать. Раньше при этом звоне я летела бы вспугнутой птицей домой, к маме. Теперь же звон парил в воздухе, как незримая стая, ничуть не тревожа меня.
- Возле гостиницы "Москва" мы по ступенькам сбежали в тоннель и выбрались на улицу Горького. На Пушкинской площади свернули на бульвар и долго шли по боковой затененной дорожке.
Потом мы стояли в сквере под нашим деревом. Казалось, мы провели вместе целую вечность, и все было мало. Я ни капельки не устала...
Мое окно светилось, мама не спала, ждала. Но я не торопилась, мне было все равно.
Я знала, что Алеше нелегко, но он не жаловался. За весь вечер лишь один раз вырвалось у него с веселым изумлением:
- Подумать только. Женя, иным все дается легко, без усилий! Опытные руки натаскивают с детства, как щенят, прививают чутье, правила обхождения: сладкую улыбку и наглость, подхалимство перед влиятельными и хамство с нижестоящими. Где не пролезет - протолкнут. Со скрипом, но протолкнут. Обязательно протолкнут! - Алеша вдруг улыбнулся простовато и широко. - Но я им не завидую, Женя. Нет, не завидую. Они - не пример для подражаний. Свои двери я открою сам, пройду в них честно, без скрипа. Я своего добьюсь, Женя. Я не сдамся!
От обиды он немножко преувеличивал, его никто не вынуждал сдаваться. Он был хорош в те минуты: в темных зрачках горели колкие искры.
Губы плотно сжаты. Меня тянуло прижаться к ним губами, до испуга тянуло.
- Ну, я пойду, Алеша, - в третий раз прошептала я, оглядываясь на огонек в окне.
Алеша улыбнулся.
- Иди. - Он знал, что я не уйду. И я по-прежнему держалась за его руку выше локтя. Потом он, склонясь, бережно и властно поцеловал меня. На миг у меня оборвалось дыхание, и я ощутила на своей груди гулкие удары его сердца.
Он разомкнул объятия, и я тихо пошла через улицу к дому...
В дальнем конце сквера, прячась за деревьями, пробежал Вадим. Я его сразу узнала. Опять выслеживал, подстерегал и, конечно, все видел.
Я представила его муку и ужаснулась, точно очутилась вдруг на краю бездны - еще одно неосторожное движение, и все кончено...
Я решительно направилась к нему. Вадим стоял, прислонившись плечом к дереву, как будто обессиленный.
- Дежуришь? - зло спросила я. - Зачем ты это делаешь, Вадим? Неужели не понимаешь, что это низко, недостойно.
- А достойно приходить в такой час? - Вадим вел себя довольно развязно - он, кажется, был в нетрезвом состоянии и этим еще больше раздражал. Я презирала его в эту минуту.
- Это тебя не касается, - сказала я и хотела уйти. Он задержал.
- Погоди, Жень-Шень, давай постоим немного. - Он тронул меня за локоть и заговорил, как всегда, длинно и бессвязно: - Каждый человек имеет право на ошибки. Без людских ошибок и заблуждений Шекспиру с его трагедиями и фарсами нечего было бы делать. Он просто не появился бы как драматург. Без ошибок и заблуждений жизнь была бы похожа на дистиллированную воду - чистая и мертвая. Ошибаются даже гении, кстати, чаще всего, не то, что мы, грешные. Но ошибку от ошибки отделяет пропасть. Ошибочное движение сапера, обезвреживающего мины, оставленные фашистами в подземелье. Ошибочно арестованный и приговоренный к смерти человек. Ошибка пьяницы, который в потемках выпил вместо водки уксус... Все это разные категории, и оценивать их надо по-разному. Солдат-сапер ошибается один раз, и навсегда. Девушка ошибается тоже один раз - учти. Я выслеживал тебя именно затем, чтобы сказать тебе все это. Предупредить...
- Ты все сказал? - Я смотрела ему в лицо. - Так вот запомни: я не совершаю никакой ошибки. Понял? И, пожалуйста, не следи за мной.
Я быстро ушла, чтобы он опять не заговорил так же длинно и скучно. Мне искренне было жаль его. Очень.
В моей комнате мама писала что-то за столиком и разговаривала сама с собой: она всегда разговаривала, когда готовилась к лекциям.
- Который час? - спросила она чужим голосом, не поворачиваясь.
- Без четверти три, - сказала я и сняла с вешалки халат.
- Что мы думаем делать дальше? - Мама наконец обернулась и постучала карандашом о коробку с моими безделушками. - Может быть, смутимся немножко, хотя бы для приличия?..
Я мельком взглянула на себя в зеркало; щеки отчаянно пылали, а с губ не сходила улыбка. Все это сердило маму, но я ничего не могла с собой поделать.
- Подойди, - сказала она низким, очень низким голосом: в нем уже чувствовалось приближение грозы, ее глухое рокотанье.
Я села на детский стульчик у ее колен и влюбленно заглянула в глаза - я всегда обезоруживала ее таким взглядом. Но она не запустила пальцы в мои волосы, как часто это делала, даже не коснулась головы.
- Евгения, что с тобой происходит? Где ты пропадаешь, с кем? Все это в один прекрасный день может плохо кончиться...