Всего за 13.03 руб. Купить полную версию
БАШМАКИ
Накануне отъезда в Ковно, 17 марта 1897 года, виленские сапожники, среди которых работал Дзержинский, устроили ему проводы.
Самым молодым во всей компании был он - виновник торжества. Ему уже исполнилось двадцать лет, но по виду никто не давал и девятнадцати. Его не называли еще ни Дзержинским, ни, тем более, Феликсом Эдмундовичем. В глаза его звали Яцек, а за глаза - наш Яцек.
И вот теперь он уезжал.
Сапожники устроили ему проводы в складчину, - купили пива и нажарили два чугуна бигосу. Бигос был с лавровым листом, с салом и колбасой, и в него насыпали столько перцу, сколько можно было купить на десять копеек - а это очень много!
Дзержинский сидел в центре стола, слушал речи и ел бигос. Щеки у него пылали. Он и раньше знал, что есть люди, которые к нему хорошо относятся, но разве мог он думать, что ради него седые, почтенные рабочие будут говорить такие речи и устраивать ему такие проводы?
Он сидел на самом почетном месте - между сивоусым заготовщиком Грубой и почтеннейшим Дулибой. Они потчевали его пивом, которого он не пил, и подкладывали ему бигосу, от которого горело во рту, а на глазах выступали слезы...
Последним произнес речь заготовщик Груба.
Расправив темными пальцами свои пышные сивые усы и оглядев всех присутствующих, он от имени виленских кожевников пожелал дорогому Яцеку хорошего пути, доброго здоровья и могучих дел на благо и радость рабочего класса.
- Мы же тебя никогда не забудем нашим сердцем, - сказал Груба и ударил себя кулаком в грудь. - Никогда не забудем нашего Яцека, какой он был с нами, и как учил нас, и как повел нашу забастовку, и как помогал нам не сдаваться, и как мы победили. Давайте же вспомним, друзья, в этот прощальный час, как мы раньше жили, до забастовки! Мы полный день работали, по восемнадцати часов, а теперь даже и не верится - только одиннадцать с половиной работаем, и это есть наша небывалая победа! Кто же нас вел в этой борьбе, спрашиваю я? Яцек вел! Виват же нашему дорогому Яцеку!
Все закричали "виват! " и встали с мест, а Дзержинский покраснел и опустил голову.
- Но это еще не все, - продолжал Груба, - это не все, что я хочу сказать тебе на прощанье, наш дорогой Яцек. Я хочу тебе еще сказать, что ты будешь настоящим человеком, большим человеком. Другие юноши в твои годы...
И заготовщик Груба стал рассказывать о том, как живут многие другие юноши и как Дзержинский перегнал их. И Груба вновь крикнул "виват! ", потом вдруг нагнулся и вынул из-под стола большую коробку желтого картона. Все оживились.
Теперь говорил Дулиба. Коробка желтого картона, перевязанная крест-накрест бечевкой, стояла перед ним, и он во время своей речи постукивал по коробке согнутым пальцем.
- Сейчас весна, - сказал Дулиба, - и ты, наш дорогой Яцек, едешь в Ковно поднимать на борьбу ковенских рабочих. Многое еще тебе предстоит. И убегать от собак-жандармов, и скрываться от сыщиков, а главное - ходить по окраинам, по рабочим халупам и квартирам, по грязным улицам и еще бог знает где...
Дулиба помолчал, пососал свою потухшую трубку и, положив руку на плечо Дзержинскому, добавил:
- Это наш подарок. Семнадцать сапожников построили тебе эти башмаки. Семнадцать человек держали совет, каким фасоном шить, какую кожу ставить, какой делать каблук. Мы, конечно, не самые шикарные сапожники в Вильно. И живем мы на окраине, и вывески у нас плохонькие, и генералы нам не заказывают! Но ничего! Зато уж крепче этих башмаков нет на свете! Всё выдержат - и от грязи не протекут. Носи, наш дорогой Яцек, на здоровье и вспоминай нас почаще!
Почтенный Дулиба развязал шпагат и открыл коробку. Там лежали отличные, крепкие и легкие ботинки.
- Примерь! - велел Дулиба.
Спорить было бесполезно. На середину комнаты уже поставили табурет, и все семнадцать сапожников обступили Дзержинского. Он снял с ноги стоптанный старый башмак, начищенный, как огонь, - но разве сапожника обманешь? - и натянул новый. Семнадцать сапожников не сводили глаз с его ноги, пока он зашнуровывал ботинок, потом все семнадцать пробовали, не слишком ли свободен носок и не жмет ли задник. Потом все семнадцать спрашивали - каждый о той части, которую делал: Леон Либер спросил, хороша ли подошва, Самуил Майман интересовался стелькой. Заготовщик Груба сообщил, что заготовка ему не очень удалась, потому что, когда он ее шил, у него болел зуб. Баранович до сих пор оставался при особом мнении насчет носка: такой носок - это не носок!
Ответную речь Дзержинский говорил в новых ботинках. Левый ботинок жал ногу, но разве можно было в этом сознаться! И конечно, Дзержинский не сознался. Он смотрел на этих людей, к которым так привык, которых полюбил, и прощался с ними, - на долго ли? Может быть, навсегда. Многие тут совсем уже старики, - доживут ли до того дня, до которого надо дожить?
Он говорил, как всегда, немного и, как всегда, горячо, и юные, чистые глаза блистали под тонкими темными бровями, а окончив речь, он вдруг опять смутился и покраснел до ушей, - он краснел часто, как девушка.
Вышли на улицу далеко за полночь. Опять подморозило, небо было звездное, под ногами хрустел ледок. Толковали о делах, порою сапожники спрашивали, хороши ли ему ботинки, он отвечал, что замечательные.
- Главное, - философствовал Груба, - что они по ноге. Это первое дело, чтобы башмак был как влитый. А уж за эту мерку можно поручиться! Верно, Яцек? Как в чулке.
- Верно, - говорил Дзержинский, - как в чулке!
Попрощались у мостика. На первом же крыльце
Дзержинский, оглянувшись, снял новые башмаки и надел старые.
Но в Ковно эти старые башмаки развалились совсем. И наступил день, когда их уже никто не брал чинить, ни один человек. Денег же для того, чтобы купить башмаки, не было вовсе, и тогда Дзержинский вспомнил о подарке. Завернув дареные башмаки в газету, он отправился искать сапожника, который растянул бы тесный ботинок, и на окраине города нашел человека, согласившегося "попробовать".
Через день Дзержинский зашел за башмаками.
Старика-сапожника не было, а на его месте сидел подмастерье, голубоглазый, кудрявый, в фартуке. Он прибивал гвоздями подметку и пел.
Разговорились.
Парня звали Петром, лицо у него было веселое, он почему-то принял Дзержинского за студента и сказал ему, что очень хотел бы учиться, да вот денег нет, и спросил, почему это у одних есть деньги, а у других нет. Дзержинский объяснил.
Парень быстро и коротко взглянул на Дзержинского, но больше ничего не спросил и молча продолжал загонять деревянные гвозди в подошву сапога. Скоро вернулся старик и сказал, что еще не успел растянуть ботинок, но что завтра уж, наверное, поспеет.
- Так я завтра зайду, - сказал Дзержинский и попрощался.
Так началось знакомство Дзержинского с голубоглазым подмастерьем сапожника. Парень был сообразителен, серьезен и очень многим интересовался. Несколько раз он брал у Дзержинского популярные книжки - о том, как устроена земля, и планеты, об электричестве, о физике и химии. И однажды, в июне, попросил книг опять, но других, поинтереснее.
- Не знаю, что поинтереснее, - сказал Дзержинский. - Каких же тебе дать книг?
Опустив глаза, парень негромко произнес:
- Как все устроено - вот бы мне какую книгу.
- Что как устроено?
- Вот насчет богатых и бедных. Насчет господ и мужиков.
- Зачем это тебе? - спросил Дзержинский.
Был вечер, очень жаркий и душный. Они сидели рядом на скамейке в скверике, возле собора.
Подмастерье сбоку взглянул на Дзержинского и совсем тихо объяснил:
- Хочу все понимать.
- Что же ты хочешь понимать?
- Все, - упрямо повторил парень, - то, что вы понимаете, то и я хочу.
- А что же я, по-твоему, понимаю?
- Вы понимаете, - сказал подмастерье, - я знаю, что вы-то все понимаете.
- Но ведь за эти книги по голове не гладят, - произнес Дзержинский, - за них можно в тюрьму угодить.
- Не угодим, - сказал подмастерье.
- Неизвестно.
- Известно! Я никому не скажу, что читал.
Помолчали. Подмастерье взглянул на ботинки Дзержинского и спросил, жмут ли теперь. Дзержинский ответил, что теперь не жмут.
- Хорошие ботинки, - похвалил подмастерье, - сделано как надо. Таким ботинкам сносу нет. Кто шил?
- Сапожники, - ответил Дзержинский.
Ему хотелось сказать, что семнадцать человек шили эти башмаки, но он смолчал.
Подмастерье засмеялся, вынул из кармана коробку дорогих папирос "Турчанка", двадцать пять штук - сорок копеек, и протянул Дзержинскому.
- Богато живешь, - сказал Дзержинский, - я к таким папиросам не привык...
И он стал сворачивать самокрутку из дешевого табака-крошки. Свернул, сунул самокрутку в деревянный мундштук и закурил.
Подмастерье почему-то слегка порозовел.
- Барину одному штиблеты на квартиру относил, - сказал он, - барин мне и подарил пачку. На, говорит, кури, говорит, на здоровье. Я и взял, мне что!
Дзержинский молчал. Чем-то ему вдруг не понравился этот ясноглазый и кудрявый, ладно скроенный и крепко сшитый парень. Но чем?
А парень уже говорил о своей жизни, о проклятой работе за гроши, о старике-хозяине, который, когда пьян, дерется чем попало, а когда трезв, заставляет работать круглые сутки. Голос у него был печальный, а детские ясные глаза смотрели куда-то далеко, на ступени собора.