Это было время, когда карточки уже отменили, но жилось все еще неважно, по-настоящему сытым он бывал редко. И не так-то просто было весь день смотреть на огурцы в маленьком эмалированном ведерке, вдыхать запах укропа, лаврового листа - чертовски аппетитный запах! - только смотреть и знать, что эти огурцы съест кто-нибудь другой. Единственное, что можно было позволить себе, - время от времени отпивать глоток пахучего рассола, и надо только следить, чтобы рассол полностью покрывал огурцы, иначе на воздухе они станут дряблыми и неаппетитными, и тогда их уже точно никому не продашь. А продать их и так-то было непросто, почти у всех в городе были огороды и всем нужны были деньги.
В тамбуре всегда толпился народ, курили, смеялись, говорили. Пахло углем и железом. За мутными стеклами двери было солнечно и зелено, тянулись леса - темные еловые и очень светлые березовые. Запахи нагретой солнцем земли ощущались даже здесь, в горячем, настоянном на табачном дыму и человеческом поте воздухе.
В полдень поезд неторопливо въехал в грозу, стало легче дышать, хорошо было смотреть на грохочущее сияние молний по ту сторону надежных стекол, исхлестанных длинными косыми струями. Но кончилась недолгая гроза, выкатилось солнце и продолжало неутомимо подогревать и без того еще не остывшие железные вагоны, и ехать стало еще тяжелее.
Тихим светлым вечером Дмитрий приехал в свой родной город, сошел с поезда, огляделся - и все вспоминалось ему так свежо и ярко, словно только вчера он сидел вот у этого заборчика, прячась в его короткой горячей тени, и смотрел на огурцы в маленьком эмалированном ведерке. Но присмотрелся - и увидел, что заборчик хоть и стоит на том же самом месте, но явно другой, новый, и здание вокзала было, кажется, другого цвета, и водокачки нет на прежнем месте. И все-таки ощущение необыкновенной похожести сегодняшнего дня на те, другие, давно прошедшие дни не исчезло, а стало еще сильнее, когда он направился к своему дому и оказалось, что он до мельчайших подробностей помнит эту дорогу, ничуть не изменившуюся с тех пор, - булыжная мостовая, деревянные дома с палисадниками и кустами сирени, водоразборные колонки, старые липы. Где-то на горизонте виден был другой город - новый, каменный, он начал строиться давно, когда Дмитрий еще не уезжал отсюда, - но здесь, на окраине, ничего не изменилось и, видимо, жилось так же тихо и медленно.
Брат сидел на крыльце, что-то строгал. Увидев Дмитрия, в изумлении поднялся, шагнул навстречу, забыв положить маленький топорик.
- Димка! Братуха!..
Они обнялись и расцеловались, Дмитрий почувствовал неожиданный комок в горле, он не думал, что Леонид так обрадуется ему, что у самого сладко заноет под сердцем от этой встречи, что потом он долго и жадно будет разглядывать дом, огород, комнаты, где почти ничего не осталось от прежнего убранства, и все-таки были они так знакомы и дороги, что казалось, ничего не может быть дороже этого.
Вышли Таня, жена брата, и дети - девочки шести и семи лет, очень похожие на мать, тихие и серьезные. Дмитрий здоровался с ними, что-то говорил, улыбался и все разглядывал Леонида, своего Леньку, и видел, как он не то чтобы повзрослел за этап пять лет, а скорее постарел, у него поредели волосы, появились морщины у глаз, а лицо было чуть желтоватым. Изменилась и Таня, и тоже не к лучшему - стала худой, плоскогрудой, улыбалась она неуверенно, словно сомневалась: а надо ли улыбаться?
Леонид суетился, руки у него ненужно болтались, он явно растерялся от неожиданной встречи, торопливо говорил:
- Ну, проходи, проходи, братуха. Явился наконец-то, а? Вот хорошо ты придумал, молодец! Я уж жду, жду, смотрю, не едет, думаю, может, обиделся на что?
- Ну что ты, Леня, за что обижаться? Времени у меня мало.
- Вот и я думаю, - подхватил Леонид, - обижаться вроде не за что. И я так решил, что некогда тебе, иначе почему, думаю, не едет? Ну, садись, говори, рассказывай. Похудел ты, Дима, похудел… Трудно учиться?.
- Всяко бывает.
- Вижу, что трудно, вижу. Раньше ты справнее был. Ну, ты пока сиди, смотри, я сейчас… того… - он подмигнул, - а потом уж поговорим как следует, потолкуем. Я недолго.
Через полчаса они сидели за густо уставленным столом, под неярким желтым светом абажура, слегка выпившие, ели и говорили. Дмитрий расспрашивал Леонида, а тот даже удивлялся на его расспросы:
- Ты о себе расскажи, у тебя как?
И Дмитрий рассказывал, но что он мог сказать о своей работе? И говорил все больше об Ольфе, какой он замечательный друг и как они хорошо живут и работают вместе.
- Друг - это хорошо, - кивал Леонид. - Но ты о себе расскажи.
Дмитрий пожимал плечами:
- Да что обо мне… У нас ведь тоже… разнообразия немного. Учимся, работаем.
- Где работаете?
- Ну как где? - пытался объяснить Дмитрий, - У себя в комнате, в библиотеке.
- Да что это за работа?
И Дмитрий принимался объяснять, но видел, что Леонид очень смутно представляет, что это такое - их работа. Он кивал, поддакивал, а под конец спросил:
- И сколько вам платят за эту работу?
Дмитрий вздохнул:
- Да ничего не платят. Мы же еще студенты, для себя работаем.
Леонид с недоумением посмотрел на него:
- Что же, так на одну стипендию и живете?
- Нет, почему же. Иногда подрабатываем на складах, на стройках. Ничего, обходимся.
- А как кончите, куда вас?
- Наверно, в Москве оставят или под Москвой где-нибудь.
- На этом будете работать… на реакторе?
- Нет, мы ведь теоретики.
И он пытался объяснить, что физики делятся на теоретиков и экспериментаторов.
Дети уже спали, они сидели втроем, но Таня почти не говорила, пододвигая Дмитрию тарелки, угощала:
- Вы кушайте, кушайте…
И Дмитрий не мог вспомнить, говорила ли она ему когда-нибудь "ты". Лицо у нее было очень усталое, и наконец Леонид сказал, тронув ее за плечо:
- Ты иди, ложись, мы тут сами управимся.
Она запротестовала, но Дмитрий поддержал Леонида, и Таня согласилась:
- Ну, тогда пойду. Что-то я и в самом деле устала. - И робко улыбнулась Дмитрию: - Вы уж извините.
И они остались вдвоем. Бутылка водки так и стояла недопитой. Леонид весь вечер пил одну рюмку, виновато объяснив:
- Ты не смотри на меня, пей, я ведь не любитель этого дела.
Но Дмитрий помнил, что когда-то Леонид, хоть пьяным и не напивался, при случае выпить не отказывался, и сказал ему об этом.
- Как ребятишки подрастать стали, - объяснил Леонид, - я совсем перестал пить, только по праздникам когда рюмку-две пропущу, и хватит. Добра от водки еще никому не было, а у меня все-таки семья не маленькая… Таня часто болеет, все больше на одного себя рассчитывать приходится. Да и не тянет меня к водке.
- На жизнь-то хватает?
- Сейчас ничего, лучше стало. Я ведь по шестому разряду работаю - так сказать, потолка своего достиг, - улыбнулся Леонид. - Сто шестьдесят в месяц выходит, да дома кому стол или шкаф смастеришь - тоже деньги. И хозяйство, конечно, выручает - свиней держим, мясо всегда свое, картошка, овощи тоже. Нет, сейчас жить куда легче стало.
Леонид робко посмотрел на него:
- Я и тебе мог бы посылать.
- Это ты ни к чему, Леня, - решительно сказал Дмитрий. - Договорились же.
Первый год Леонид раза два посылал ему деньги, но Дмитрий воспротивился этому, знал, как нелегко приходится брату с двумя детьми и больной тещей.
В первом часу ночи Дмитрий вышел во двор, огляделся. Ночь, большая и тихая, обняла его, над головой - яркая белая полоса Млечного Пути, привычный изгиб Большой Медведицы, узкий острый серпик молодого месяца. И тишина была такая, какой он давно уже не слышал, редкий лай собак и шорох деревьев только подчеркивали ее, от этой тишины звенело в ушах, в этой тишине хотелось быть очень добрым, тихим и ласковым, таким, как Леонид, который стоял рядом и молчал.
- Тихо-то как здесь, - почему-то шепотом сказал Дмитрий.
- Да, - отозвался Леонид.
- В Москве никогда не бывает так тихо, даже на рассвете. И такого неба…
- Там, говорят, дыму много.
- Не знаю, - сказал Дмитрий. - Как-то не замечаем. Привыкли, наверно… Ну, давай спать. Ты с утра на работу?
- Да. А ты спи сколько влезет, мешать тебе никто не будет. Девчонки у меня тихие.
- Я с утра на кладбище пойду.
- Могилу сам найдешь?
- Найду.