- Какая благодарность? Я ей даю деньги сейчас, а сам буду готовиться на аттестат зрелости. Пока они выучатся, я подготовлюсь. Тогда она мне будет помогать.
- А если не подготовишься?
- Тогда она отдаст мне деньгами, когда будет доктором.
- Это не выйдет.
- Неужели не выйдет, Алеша? - Таня жалобно смотрела на Алексея.
- Давайте говорить серьезно. Снаружи здесь все кажется просто. Он тебе поможет, а потом ты ему. Правда? На самом деле, ничего такого просто нет. Эту услугу нельзя мерить рублями. На аттестат зрелости Павел не подготовится, и вообще ваши планы могут легко рухнуть. Началась война, а что потом будет, никто не скажет. Вообще деньги можно брать, но ответить такой же услугой, может быть, Тане и не придется.
- Все равно.
- Извини, пожалуйста. Не все равно.
- Значит, ты против? - сказала Таня.
- Алексей путает. Такого наговорил. А это обыкновенное денежное дело. Дело - и больше ничего.
- Если так, так вам и мой совет не нужен. А я считаю, что такие вещи не коммерческая сделка. Такие вещи бывают, если - любовь.
- Вон ты куда загнал, - протянул Павел и покраснел.
- Чего загнул? Что ты любишь Таню, я не сомневаюсь…
- Какого ты черта! - закричал Павел. - Ты не имеешь права так говорить! Если нужно, так я сам скажу!
Павел смотрел на Алешу гневным взглядом, и у него дрожали губы.
- А почему же ты не сказал?
- Дальше! - сказала Таня серьезно и строго.
- Дальше? Деньги можно взять, если и ты любишь Павла.
- Вот сукин сын! - прошипел Павел. Но боялся смотреть на Таню и замолчал отвернувшись.
Таня сидела тихо, рассматривала какие-то царапинки на столе. Потом подняла глаза на Алешу, встретила его суровый, тревожный взгляд и тихо спросила:
- Значит, любовь нельзя оставить в сторонке?
- Нельзя.
- Спасибо, Алеша. Ты - настоящий Соломон. Ты очень мудро сказал. Значит… Павлуша… я еще подумаю, хорошо?
Павел пожал плечами. Алексей спросил печально:
- А ты, Павел, почему меня не благодаришь?
Павел зло улыбнулся:
- Зачем тебя благодарить? Ведь ты тоже любишь Таню.
Таня бросила на Павла убийственный жестокий взгляд, который немедленно усадил его на скамью, и обратила к Алексею внимательное, холодное лицо. Алеша побледнел, и его губы что-то выделывали, какую-то гримасу презрения, а может быть, и страдания. Он, наконец, улыбнулся и даже склонился к Тане с веселой галантностью:
- Обрати внимание: "тоже"! Весьма знаменательное словечко. Это, во-первых. А во-вторых, ты ошибаешься, Павел. Я никогда и не воображал, что могу полюбить Таню, она об этом знает, иначе не выбрала бы меня судьей в таком трудном вопросе. И вообще, пусть призрак влюбленного Теплова не смущает ваши сердца.
- Ну, хорошо, довольно шутить, - улыбнулся Таня. - До свиданья, Алеша.
12
Таня уехала в Петербург вместе с Алешей. Накануне она сказала Алеше:
- Я приняла помощь Павла, только это вовсе не подтверждает те глупости, которые ты тогда говорил в садике.
- Неужели ты и не сказала Павлу правду?
- Какую правду?
- Что ты его любишь.
- Такая правда не нужна. Я не согласна с тобой, что помощь нужно принять только, если любишь. Это все чепуха. Я ему тоже помогу… потом. У тебя слишком большая гордость. Я не такая гордая.
- Значит, ты не любишь Павла?
- Отстань. Значит, завтра на вокзале.
- Хорошо.
На вокзале Алексей на прощанье сказал Павлу:
- Ты помнишь того разбойника Варавву, которого распяли рядом с Иисусом Христом? Какие тогда были Вараввы и какие теперь Вараввы!
Павел грустно улыбнулся:
- И тогдашние Вараввы не могли учиться в институтах, и теперешние не могут.
- Дай руку, - приказала Таня.
- Что такое? На.
Таня взглянула на линии руки Павла Вараввы и сказала весело:
- Какая у тебя счастливая рука! Как тебя любят и какой ты будешь богатый и образованный!
- Я подожду, - ответил Павел.
Он остался на перроне одинокий и печальный. Пыльный поезд увез на север последние лирические дни того исторического лета.
13
Многие в то лето уехали из города, многие и из Костромы. Доктор Васюня нацепил узенькие белые погоны военного врача и уехал на Кавказский фронт. Брат Тани, Николай Котляров, и Дмитрий Афанасьев пошли в армию по досрочному призыву. Богатырчук сначала писал костромским девушкам о победах в Галиции, а потом прислал карточки, на которых был снят в форме юнкера. Только Павел Варавва не пошел на войну: все металлисты завода Пономарева были оставлены для оборонной работы.
И прав оказался Семен Максимович Теплов. Уже в феврале прямо из института отправили Алешу в военное училище в Петрограде. В то же военное училище попал и Борис Остробородько.
Война прошла несколько стадий. Они быстро сменяли одна другую и забывались. Прошлые дни непривычной и волнующей тревоги, короткие, очень короткие дни галицийского наступления и Перемышля.
В десяти коротких строчках, без комментариев и повторений, без подробностей и чувств, пришло известие о разгроме и гибели армии Самсонова. И после этого начался длинный, однообразный и безнадежный позор. Это было невыносимо безотрадное время, наполненное терпением и страданиями без смысла. Война тяжелой, неотвязной былью легла на дни и ночи людей, былью привычной, одинаковой вчера, сегодня и завтра. Дни проходили без страсти, и люди умирали без подвига, уже не думая о том, кто прав, немцы или французы, не хотелось уже думать о том, чего хотят немцы или французы, как будто не подлежало сомнению, что разумных желаний не осталось у человечества.
Иногда у людей просыпалось представление о России и немедленно потухало в неразборчивом месиве из названий брошенных врагу крепостей, из имен ненавистных и презираемых исторических деятелей, из картин глупого и отвратительного фарса, разыгрываемого в Петрограде. К старому представлению о России присоединялась новая, чрезвычайно странная и в то же время убедительная мысль: и хорошо, что бьют царских генералов, и хорошо, что нет удачи ненавистным, надоевшим правителям.
За эти годы много совершилось горестных событий в жизни людей.
А на Костроме было как будто тихо. По-прежнему дымили заводики Пономарева и Карабакчи. По-прежнему костромские жители утром проходили на работу, а вечером с работы, по-прежнему горели ослепительные фонари у столовой, и, как и раньше, некому было пополнить убытки у предприимчивого Убийбатько.
Тихо плакали на Костроме матери в своих одиноких уголках, ожидая прихода самого радостного и самого ужасного гостя того времени - почтальона, ожидали, не зная, что он принесет: письмо от сына или письмо от ротного командира. Иногда переживания матерей становились определеннее - это тогда, когда приезжал сын, искалеченный или израненный, но живой, и матери не знали, радоваться ли тому, что хоть немного осталось от сына, или плакать при виде того, как мало осталось. Матери в эти дни научились и радоваться, и скорбеть одновременно.
Летом приехал из военного училища в погонах прапорщика и в новом френче Алексей Теплов. Два дня он погостил у стариков. Мать смотрела на сына удивленно, с отчаянием и могла только спрашивать:
- Алеша, куда же ты едешь? Куда ты едешь? В бой?
Больше она ничего не могла говорить и потому, что больше ничего не выговаривалось, и потому, что боялась Семена Максимовича.
А Семен Максимович помалкивал и делал такой вид, как будто ничего особенного не случилось. Семен Максимович очень много работы нашел у себя во дворе и каждый вечер возился то у колодца, то у ворот, то сбивал что-нибудь, то разбивал, и в каждом деле ходил суровый, и молчаливый, и даже не хмурился и не крякал, забивая гвоздь или раскалывая полено.
А когда уезжал Алексей на фронт, отец вышел во двор, холодно миновал взглядом неудержимые, хоть и тихие слезы жены, позволил Алексею поцеловать себя и только в этот момент улыбнулся необыкновенной и прекрасной улыбкой, которую сын видел первый раз в жизни.
- Ну, поезжай! - сказал Семен Максимович. - Когда приедешь?
Алексей ответил весело, с такой же искренней, и простой, и благодарной улыбкой:
- Не знаю точно, отец. Может быть, через полгода.
- Ну, хорошо, приезжай через полгода. Только обязательно с георгием. Всетаки серебряная штука.
И Семен Максимович обратился к матери и сказал ей серьезно:
- Хорошего сына вырастили мы с тобой, мать. Умеет ответить как следует.
И мать улыбнулась отцу сквозь слезы, потому что действительно хорошего сына провожала она на войну.
На вокзале провожали Алексея Павел и Таня. Павел крепко пожал руку товарища и сказал:
- Только одно прошу: вернись оттуда человеком.
Таня улыбалась Алексею мужественно, но глаза у нее были печальные, и она все оглядывалась и сдвигала брови. А потом, когда ударил третий звонок, она сказала с горячим смятением:
- Дай я тебя поцелую, Алеша!
Павел выбежал из вагона, а Таня не прощальным поцелуем поцеловала друга, а с жадным размахом закинула руки на его шею и прижалась к его губам дрожащими горячими губами, потом глянула ему в глаза и шепнула:
- Помни: я тебя люблю!